Пролог

        В сердце мертвой выжженной пустыни лежала женщина. Три ангела парили над ней.
        Медленно опустился и сел в изголовье Ангел Первопричины.
        Ангел Огня, взрезав ночь молниями, приземлился у ног ее...
        Из-за крыла, перебитого в боях за любовь, молодой Ангел Жизни никак не мог совершить точную посадку. Наконец, почти упав, прикрыл единственным сильным крылом ее сердце.
        - Братья, - сказал Старший Ангел, - она заслужила.
        - Да, - согласно кивнули два других.
        - Освободим ее? - спросил каменный исполин - Ангел Первопричины.
        Посланцы неба тихо запели Молитву ВОСКРЕШЕНИЯ.
       
       
        Сквозняк хозяйничал в доме, как римский легионер.
        Толстые застекленные двери распахивались сами собой и стремительно-обреченно летели навстречу неминуемому краху. И тотчас, брошенные назад дикой неистовой силой, с животным визгом вонзались в дверные проемы.
        Аглая сидела в кресле.
        - Встань, закрой окно, - ругала она себя.
        - Ну, не ленись, - упрашивала тихо и безнадежно.
        Распластанное тело отдавало другие приказы:
        - Сиди, не двигайся! Не шевелись... Замри!
        - Давай, сударыня, посчитаем, во сколько тебе обойдутся хлопоты по вставлению новых стекол, - язвил, как всегда, трезвенник-мозг.
        - Сиди, - стонало тело. - Знаешь, откуда я сейчас тебя вытащило?
        - Ты хочешь сказать, из ада? - попыталась сыронизировать Аглая.
        Лихорадочно рассекая пограничье времени, застукали часы в холле.
        Аглая впилась ногтями в ладони, горькая оскомина свела скулы, спина выпрямилась.
        Во входной двери еле слышно заворочался ключ.
        - Ты чего, киска? - на пороге стоял Алик, жилец. - На тебе лица нет.
        - Закрой балкон, сквозняк! - прошептала Аглая, чувствуя, однако, что иезуитская воронка, всасывающая в себя потоки ее жизненных сил, прекращает свое бешеное вращение.
        - Не понял? - переспросил Алик.
        - Я попросила закрыть балкон, потому что сильный сквозняк. Думала, стекла вышибет...
        С Аликом Аглая всегда говорила предельно четко.
        - Балкон закрыт, - привстав на цыпочки и вытянув кадыкастую шею, констатировал Алик. - Да, закрыт. На щеколду, - подойдя поближе, деловито доложил. - Собственно, откуда взяться сквозняку...
        Он подошел к двери в спальню и закрыл ее.
        - Так ты ездила в Иерусалим сегодня? - спросил. И тут же добавил: - Зря!
        - Будь любезен, принеси воды, - с трудом попросила Аглая и поморщилась, представив, как долго и тщательно будет выполняться эта маленькая просьба...
        ...Она лежала в плотной пене, заломив в локте левую руку и свесив ее за фаянсовый край ванны. Ручейки пота все быстрее бежали по влажной груди, обтекая тяжелый серебряный талисман с бирюзой. На квадрате кафеля растекалась лужица. Контур ее…
        - Какой странный контур! - дивилась женщина. - Он напоминает… старинный герб. Да, очень напоминает. А вот и символ герба - лилия... Как четко он виден!
        Аглая рассматривала белые лепестки... их было пять... и все больше теряла силы. Усталость одолевала ее.
        - Если бы прямо сейчас, не делая никаких усилий, очутиться в постели! Немедленно! - появившееся желание ничего общего не имело с изысканной символикой на полу в ванной комнате... - И чтоб никаких Аликов в моей жизни больше бы не было!
        Выдернув резиновую пробку из сливного отверстия, она в сотый раз за последнее время, с тех пор как нечаянно переспала с жильцом, подумала:
        - Надо сказать, чтоб искал себе другую квартиру.
       
        Вульф, не сводя глаз, следил за длинной резной стрелкой больших напольных часов работы немецких мастеров конца 16-го века. Куплены они были у одной полунищей и почти безумной старухи с год назад.
        Старуха плохо понимала и плохо помнила, какие деньги сейчас в ходу в Израиле, обмануть ее ничего не стоило, но Вульф почему-то поостерегся обманывать это существо. Впрочем, часы и так продавались за бесценок…
        - Шекели, шекели, шекели, - все повторяла старуха, обнюхивая купюры.
        Ее смрадное дыханье усиливалось, заболоченные возрастом глаза мутнели.
        - Шекели... - раскачивалась из стороны в сторону старуха, монотонно бубня заклинанье. - Тысяча шекелей... А деньков еще меньше тебе осталось, любезный… Не жилец ты, голубчик, не жилец! Долго не протянешь. …А денежки мои с собой заберу, в саван спрячу, откуплюсь. Ишь, уставились, наглые!
        Старуха начала мелко плевать прямо перед собой и дергать ногами в шелковых, с желтыми слониками, штанах. Гость сделал знак грузчикам и вышел из пропахшей бредом квартиры.
        ... Когда стремительная, идеально созданная для полетов по кругам Времени, минутная стрелка наконец-то настигла бочонок часовой, Вульф резко встал из кресла, подошел к бюро, достал из верхнего ящичка сигару, чиркнул спичкой, затянулся и подошел к окну.
        Красный дракон солнца, медленно покрываясь серебристой чешуей волн, исчез в логове Средиземноморской бездны.
       
        - Ты будешь моей, Аглая. Так надо. - сказал Вульф задумчиво, словно что-то еще взвешивая, и задвинул плотную штору.
       
       
        Аглая услышала, как кошка скребется в окно, пытаясь пробраться в дом, но сознание ее еще блуждало среди неприступных скал, грифельно-черных. Она видела - отчетливо - как карабкается по этим скалам. Чувствовала на себе чей-то взгляд. Скорбный... Да, скорбный взгляд... Женский… Он предупреждал о чем-то...
        Однако сонные образы быстро теряли власть над реальностью.
        - Бася! Заткнись! - крикнула наконец Аглая, спустив ноги с кровати.
        В тот же миг ее подбросило и швырнуло обратно в горячие простыни. Навзничь. На секунду стерлись все ощущения, кроме одного: мощный поток несет ее по лабиринту, стены которого испещрены орнаментами. Яркие ковровые узоры извиваются в долгом ритуальном танце, затягиваются петлями вокруг летящей фигурки... И вдруг исчезают. Стеклянная пустота в лабиринте. Беззвучие. И в конце его, вдалеке - плывущая в облаках табачного дыма мужская красивая голова. Почему-то - в профиль...
        Аглая пошевелилась, открыла глаза. Виденье стало ярче и как бы приблизилось. Резко очерченная ноздря, темный свод глаза... Лицо смутно-знакомо, видено где-то, когда-то... Она осторожно перевернулась на бок...
        И снова очутилась среди безлюдных скал, одна-одинешенька...
       
        ...Стоя посреди кухни - несчастная, невыспавшаяся, в стоптанных тапочках - Аглая пыталась расшифровать утреннюю полуявь. Ничего не получалось.
        Сипло замяукала кошка, завертелась под ногами. Аглая насыпала корма, налила воды в блюдечко. Трижды прокрутившись между ногами хозяйки, Бася с остервенением принялась грызть сухие звездочки.
        - Что за наваждение такое?! Что за скалы?! Удавки пляшущие, голова без туловища, глаза без лица! Как это все понять?! - гадала тем временем женщина, все больше и больше чувствуя незримую угрозу. - Что значил этот взгляд... скорбный?! Что?! И на какой шабаш я сама неслась... даже помело не прихватив?!
        Ниспосланное свыше никак не поддавались разумному толкованию. Тогда Аглая решила объясниить все значительно проще - играми собственного подсознания.
        - Сдохнуть можно! - почти развеселилась она, припомнив фрейдовскую концепцию сновидений. - Во сне ползаю по фаллическим символам, наяву… Наяву трахаюсь с кем ни попадя! Что было вчера - не помню.
        А ЧТО - БЫЛО - ВЧЕРА?!
       
        - Водки, что ли, выпить, - решила, вдруг чего-то испугавшись, Аглая.
        Но тут же передумала.
       
        - Аглаюшка, милая, ты меня совсем бросила, - заворковал Юрчик, едва заслышав ее голос в телефонной трубке.
        - Это ты меня бросил, - нежно протянула она. - Хочешь, приеду?
        - Нет, не хочу! - хохотнул он.
        - Тогда жди. Скоро буду..
        - Ага.
        Быстро - холодный душ, горячая струя фена... Тушь... Помада... Глаза заблестели...
        Что надеть? Белое платье? Годится! Утюг! Где утюг? Хорошо, сойдет и это. Босоножки... Вот они! Все, готова!
        Сделав последний вираж по квартире и уже взявшись за ручку двери, Аглая на секунду замешкалась. Пытаясь припомнить, что забыла, она обернулась. И тут же за спиной услышала, что кто-то поворачивает ключ в замке.
        -Алик?! - возмутилась она. - С какой стати так рано!
        С вызовом посмотрела на дверь. Та, закованная в железные латы дверного проема, взирала на нее безучастно.
        - Кажется, слуховые галлюцинации начинаются, - Аглая резко распахнула дверь.
        КОНЕЧНО ЖЕ, НИКОГО...
        Обругав себя за мнительность, свалив все на расшатанные вчерашним иерусалимским приключением нервы, она двинулась к стоянке, на ходу рукой взлохмачивая легкие волосы.
       
        - Лапонька, ты так быстро добралась, - Юрчик потянулся к ней, чтоб поцеловать, но тут же озаботился: - Ты чего такая невеселая?.
        - Голодная. Кормить будешь?
        - Спрашиваешь!- обрадовался он и засуетился у плиты, заворочал чугунными сковородками.
        - Как дедок-то твой поживает? Еще концы не отдал? - вспомнил он почему-то.
        - Жив, - ответила Аглая и, подумав, добавила: - Он... странный какой-то, этот Старик. Жуткий... Я все время настороже. Не боюсь его, но... Особенно в последние дни.
        - Со всеми, лапонька надо настороже быть. Ушко-то востро держать надо. Обведут вокруг пальца - и пикнуть не успеешь! - философски заключил хозяин.
        - Но он платит, и - хорошо платит, - парировала Аглая.- А на днях сказал, что я даже не представляю, что для него значу.
        - Я тебе, милая, то же самое без конца твержу. Только ты мне не веришь. Цены тебе нет, Аглаюшка.
        Юрчик оглянулся. Свет, сжавшийся в точку возле зрачков, остро полоснул гостью. Она поежилась и продолжила:
        - Знаешь, за все время, что работаю там, я даже инвалидную коляску его ни разу не двинула... Все служанки делают... Сижу, Гете читаю... Два раза в неделю по два часа... высокая поэзия входит в дом моей жизни... и уносит к сияющим вершинам небесного Санктума....
        Нарисовав в воздухе рукой замысловатую спираль, она добавила патетически:
        - О!.. Скользя по разверзающимся безднам духовного... погружаясь в вихревые потоки сверхчеловеческого разума... имею с этого… нехилый заработок на хлеб насущный.
        - Да что ты говоришь, лапочка! - на лице стоящего вплотную к ней Юрчика блуждало благодушно-радостное выражение. - Тебе помидорчиков нарезать?
        Она кивнула, налила джина в стакан, плеснула немного тоника, отпила глоток. И заплакала.
        Кто-то почти бесшумно приоткрыл входную дверь. Размазав слезы по щекам, Аглая обернулась...
       
        - Чего ты опять человека обидел! - выкладывая на стол пакеты со снедью, напустилась на Юрку супруга.
        - Да я ничего, и слова не сказал! А она как тяпнула стакан без меня, так сразу в слезы... Аглаюшка, ну ты чего!
        - Наденька! Он меня мучает. Знаешь, когда я приехала? Час назад. И все еще голодная,- притворно капризничала Аглая.
        - Юрка, да пошевеливайся ты, наконец! - рассердилась на мужа хозяйка.
        - Все я да я! - в ответ беззлобно заворчал тот, распихивая продукты по холодильнику. - Надюша, джинчику тебе налить?
        - Я пиво буду, - донесся из ванной голос. - Включи новости. Опять, говорят, терракт был.
        Юрчик мощно напряг плечи, сцепил руки на груди. Взгляд его стал желто-звериным.
        - Что, не видели, как кишки по мостовой расползаются? На оторванные бошки желаете полюбоваться? Не дождетесь! Мусик, я не буду включать телевизор! - заорал он через голову гостьи.
        Шмякнув дымящееся варево в глубокую тарелку, Юрчик хлебанул джина прямо из бутылки, тыльной стороной ладони вытер рот, передернул плечами. И сразу как-то обмяк.
        Аглая наблюдала за ним. Она прекрасно знала, что значат столь резкие перепады в настроении друга: болезнь опять одолевала бедную его душу.
        - Юрчик, я хотела тебе рассказать что-то. Можно? - спросила она, наконец-то прервав молчание.
        - Ну что ты мне можешь рассказать, милая, - по инерции зло отреагировал тот, но тут же освобожденно засмеялся. - Расскажи, конечно, расскажи, я так люблю твои глупости...
        - Я вчера... была... в Иерусалиме, - начала она.
        - И познакомилась с очередным мудаком, - тут же перебил хозяин.
        Аглая пригубила прозрачную, пузырящуюся от тоника жидкость. В нос неприятно ударило запахом боли и отчаянья.
        - Ты что мне подсунул! - завопила она.
        - Опять человека обижаешь! - вернувшаяся Наденька включила телевизор.
        Юрчик задумчиво поскреб жесткую бороду, махнул рукой и принялся варить кофе.
        Через час, выйдя проводить гостью, он, как всегда, прихватил мешок с мусором. На ногах его были надеты шлепанцы на пробковой подошве, а старые, короткие шорты неприлично гармонились у паха. Поминутно дергая их двумя пальцами вниз, Юрчик чертыхался на чем свет стоит.
        - С тобой стыдно рядом идти, - подтрунила над ним Аглая.
        - Зато тебя, лапонька, такое счастье провожать, - проворковал ее товарищ. - Приехала, покушала вкусненько, поплакала и уехала. Жди теперь тебя целую неделю!
        .
        Дорога была недоброй. Аглая то и дело уворачивалась от машин, норовящих подрезать ее автомобиль. Потели руки, рябило в глазах, светофоры в упор глядели на женщину за рулем и не давали двигаться. За спиной беспрестанно сигналили.
       
       
        Вульф медленно наливал тягучее вино в бокал цветного стекла. Горящая рубиновым цветом жидкость источала сладостно-отравный аромат.
        -Ты будешь моей.... - мысленно обращался он к той, что ехала сейчас по перегруженной Тель-Авивской улице Бней-Егуда. - Ты нужна мне... Нам...Одна ты - и никто другой...
       
        Свернув на узкую боковую улочку, Аглая чуть не врезалась в желтый "Фольксваген", за рулем которого сидел горбоносый красавец-сабра. Резко затормозила и остановилась. Сабра покинул автомобиль, не спеша приблизился к Аглае. Его продолговатые глаза - две сомнабулы - тускло смотрели на растерявшуюся женщину...
        - Все в порядке? - спросила Аглая.
        Голова на гибкой шее качнулась, толстая рыбина губ чуть дрогнула.
        - Я доставлю тебе удовольствие. Поехали, - шепнула эта фиолетовая рыбина.
        - Найди себе кого-нибудь помоложе! - с досадой ответила Аглая.
        - Помоложе меня не интересуют... Ты мне понравилась... Поехали.
       
        - У нас мало времени, - постукивая перстнем по подлокотнику кресла, продолжал говорить Вульф.- Каменная не ждет. Она уже дала знак. И только ты, Аглая, можешь что-то изменить. Ты будешь моей!
       
        - С ума сегодня все посходили! - еле успев увернуться от невесть откуда вынырнувшего палевого "Мерседеса", возмутилась Аглая и нелогично добавила про себя, - как на верблюдах по пустыне едут - куда не попадя!
        И лишь спустя мгновенье поняла, что автомобиль этот был МИРАЖОМ. Он двигался НАВСТРЕЧУ - летел - на скорости - неотвратимой - беды. И - исчез... Его фары были похожи на скорбные глаза женщины из сна.
        КРЮЧОК
       
        Измотанная дорогой, занявшей в три раза больше времени против обычного, Аглая наконец-то добралась до дома. На ее стоянке торчал чей-то чумазый драндулет. Аглая замерла. Нет! Нет, нет, нет. Нормальный, желтого цвета номер. Израильский. Почему ей он показался черным, арабским - могильной ямой с белой датой конца. Здесь нет палестинцев!
        Сделав два круга по нелепым улочкам с односторонним движением, она припарковала машину у ближайшей овощной лавки и под кипятильником все еще ненормального солнца поплелась домой.
        На столе стояли намытые Аликом фрукты, под салфеткой - купленные им же миндальные пирожные.
        - Интересно, что он рассчитывает за все это получить? - хмуро подумала Аглая
        и, не притронувшись к угощению, пошла прикорнуть. На полпути в спальню ее остановил телефонный звонок.
       
        - Иглая, - услышала она свое имя.
        Звонил Старик, у которого она работала сиделкой, несмотря на то, что две у него уже были: Фаруда - сухая выжженная ливийка, быстроглазая и неприветливая, и абсолютно беспрекословная девочка-филиппинка, выполняющая всю грязную работу по обслуживанию полупарализованного, абсолютно немощного, но цепкого и ясного умом человека.
        Звонил Старик, по чьей просьбе она вчера поехала в Иерусалим и там угодила - уже по собственной дури! - в этот ад… во временную расщелину… в страшное место, где гнев Господний истреблял грешную плоть человеческую.
        - Я Вас внимательно слушаю. Нужна моя помощь? - собранно ответила она.
        - Иглая, - гортанно коверкая ее имя, повторил Старик.- Письмо все еще у тебя? Хорошо… Самолет моего…. родственника…. - Старик сухо кашлянул. - Родственник не прилетел вчера. Он прилетел сегодня. Обстоятельства… Можешь ты завтра прийти ко мне? Время - обычное…
        Старик не обращался к ней прежде с подобными просьбами.
        - Конечно, могу. Я обязательно буду.
        - Письмо вернешь, - раздалось в трубке, и пошел отбой.
        Аглая не могла понять, почему ее так взволновала просьба Старика. Но - взволновала.
        В раздрызганную картину последних двух дней этот звонок добавил какой-то странный тон. Он был значим. Безусловно! Он высвечивал что-то… важное?.. как на невидимом аркане притягивал… Что!?
        - Какой завтра день?!
        Аглая запуталась во времени, в своих ощущениях, алогичностях и сюжетных ходах событий последнего времени.
        - Дура! - обозвала себя Аглая за безрезультатные попытки разобраться в собственных подозрениях. - Деньги тебе платят за просто так! Правильно? Правильно! Гете она, видите ли, на ночь в оригинале умирающему читает! Это работа? Это стоит столько, сколько ты получаешь? Кинули тебе кусочек сыра... Бесплатного... Но если допустить, что все просто... Просто кто-то не прилетел…
        ... Механически помешивая ложечкой чай, куда так и не положила сахар, она пыталась вспомнить - во всех подробностях - КОГДА В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ НАЧАЛИСЬ СТРАННОСТИ.
        ВЕДЬ НЕ СЕГОДНЯ ЖЕ?
        И - НЕ ВЧЕРА...
        Кто принес ей эту газету с объявлением, именно тогда, когда муж, столь неожиданно получивший приглашение на работу - годовой контракт! - из "MICROSOFT", уехал в Америку?
        То, что подозрительно быстро оформлялись документы, словно их кто заговорил, объяснить можно: повезло. Но газетка-то откуда взялась? Ведь она появилась именно в тот день, когда муж уехал.
        Точно! Аглая вернулась из аэропорта... Зашла в вылизанный, вычищенный еще накануне от всякого рекламно-газетного хлама дом... Тут же позвонила тетя Соня, мужнина тетка... Аглая ей сообщила, что самолет улетел вовремя... Снова самолет! …Тетушка со вздохами, паузами и чистой воды вампиризмом принялась рассказывать о "мерзавках-служащих" из "Битуах-леуми", ругать своего мужа-"остолопа, купившего курей замороженных на шекель дороже, чем на рынке продают"... Уставшая Аглая присела у журнального столика... На пятой тетушкиной болезни - провались она пропадом! - Аглая взяла в руки газету... Задаваясь одновременно двумя вопросами: о каких именно паразитах - то ли тараканах, то ли религиозных тетушкиных соседях идет речь; и откуда на столике оказалась газета, Аглая от скуки начала медленно листать страницы.
        - К сожалению, Софья Соломоновна, мне надо убегать, - сказала она, наткнувшись на это странное объявление...
        …Очень странное объявление...
        - Куда?! - чуть не захлебнувшись на полуслове, обиженно и некрасиво-возбужденно полюбопытствовала тетушка.
        - Потом объясню, - несчастная жертва родственного террора с превеликим удовольствием надавила рычажок телефонной трубки.
       
        НА РОЛЬ ШЕХЕРЕЗАДЫ
        ПРИГЛАШАЮ МОЛОДУЮ КРАСИВУЮ ЖЕНЩИНУ
        БЛЕСТЯЩЕЕ ЗНАНИЕ НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА ОБЯЗАТЕЛЬНО
       
       
        "Старый маразматик" - мгновенно определила возраст подателя объявления Аглая. Потом засомневалась и свое бессознательное первое ощущение по этому поводу многажды опровергала. Версия, что это дурное объявление - розыгрыш, казалась ей более вероятной.
        Был еще вариант: какой-то ушлый малый желает поснимать сливки из-под трусиков молоденьких легковерных дурочек.
        Но при чем здесь блестящее знание немецкого!
        Пахнущие дешевым фарсом, типографской краской и, почему-то, опасностью, эти рекламные строчки день ото дня все больше места занимали в голове бедной женщины. Из черных цепочек газетных буковок каким-то непостижимым образом в ее воображении складывались мозаики и живописались картины - ни на что виденное ранее не похожие.
        Буйный цветистый Восток с его караванами и шелками все явственнее накладывался - как лупа на карту - на холодные готические соборы Германии, накрывая их нежно-скользящими шалями ночей. Или наоборот. Готика острыми шпилями пронзала библейские, бездыханные от солнца пейзажи. Тусклые и по-иезуитски беспощадные.
        Ароматы тоже путались. Едкий запах костров инквизиции мешался то с солнечно-пыльным, то с тяжело-влажным средиземноморским ветром, гуляющим по дворцам жестоких властителей. Древних, как их языческие боги.
        ...Бой часов плыл поверх всей этой мешанины...
       
        По ночам Аглая, совершенно выбитая из колеи, не могла заснуть. И тогда она перед зеркалом усаживалась в позе восточной наложницы, накидывая на себя - по очереди - струящиеся легкие ткани, которых в ее гардеробе было не так-то и много. В конце концов из золотистой туники она смастерила лиф, нашила на него бисер и старые бусины, из остатков ткани приладилась сооружать чалму. Сиреневый газовый шарф служил в этом наряде Шехерезады шароварами. Стекая сладостно-порочными складками к коленкам, он, увы, никак не дотягивался до тонких щиколоток, и тогда Аглая наклонила зеркало под таким углом, что изъян этот просто-напросто исчез.
        Иная женщина - не Аглая - и иная реальность - не нынешняя - жила в тусклом зеркале по ночам целую вечность - неделю, на исходе которой и было принято решение - позвонить немедленно!
        На третьем гудке на том конце провода подняли трубку. Липкий холодок, пробегающий по спине последние полчаса, резко усилился и стремительно переместился в кишки. С намотанными на ледяной стержень страха внутренностями, оглушенная странным предчувствием, Аглая изо всей силы вдавила рычаг в телефонный аппарат.
        Сердце заколачивало сваи в мерзлую стену груди.
        Она тодвинула телефон от себя, подошла к окну, долго пыталась сложенной газеткой прибить тупо бьющуюся о стекло муху. Та, наконец, сделала резкий зигзаг в воздухе и вырвалась из стеклянного плена на волю через распахнутую половинку окна. Аглая вернулась в холл. Жужжание так и не убитого ею насекомого висело в воздухе. Или это был иной звук? Он был летним, полуденным... напоминающим что-то далекое-далекое, забытое...
        Решительно набрав номер телефона, Аглая услышала короткие гудки. Занято.
        - Еще одна Шехерезада выискалась, не иначе, - сказала сама себе надменно Аглая.
        Зацепив себя за самое больное - самолюбие, она успокоилась окончательно, тщательно свернула газету, бросила ее в мусорное ведро...
        Спустя полчаса еще раз набрала въевшийся в память номер.
        …Как давно это было! Месяц назад? Два? В голове все смешалось…
        - Алло, - услышала она сухой голос и непривычное разбиение на слоги.
        - Алло, - еще раз поскребся к ней в ухо голос.
        - Шалом, - сказала Аглая, - я по объявлению.
        - Алло? - в третий раз царапнул ее голос из трубки.
        - Я по объявлению, - с напором сказала Аглая. - Мне недавно в руки попалась газета, - еще более громко произнесла женщина заготовленную ложь и извинилась, что, может быть, звонит слишком поздно и беспокоит зря.
        - Хорошо, - услышала она.
        Не совсем поняв, что означает это безынтонационное "хорошо", она продолжила торопливо:
        - Вам требуется молодая женщина, знающая в совершенстве немецкий язык... Мне тридцать восемь лет. Я замужем. Закончила романо-германское отделение Московского университета. Много лет работала переводчиком. В Германии была неоднократно.
        Она задумалась, что бы еще добавить.
        - Хорошо, - нисколько не оживляясь, повторил голос.
        Аглая рассердилась. Вытащила из сумочки маленькое зеркальце, поднесла его к лицу и, наблюдая, как у отражения глаза становятся все более яркими и негодующими, холодно спросила:
        - Что - хорошо?
        - Хорошо, что ты позвонила.
        - Идиотка, - про себя назвала свое отражение Аглая, а вслух незамедлительно спросила:
        - Вы намерены нанять женщину на тысячу и одну ночь? Говорить на немецком ей нужно будет в постели?
        - ...Надо будет… два раза в неделю… в вечерние часы…. читать мне литературу… в оригинале…. И, по мере надобности… - в голосе появились сиплые нотки - писать деловые письма… моим партнерам и, одновременно, друзьям … в Германию... Я жду тебя завтра в восемнадцать часов по адресу... Записывай.
        Аглая покорно взяла ручку.
        - Повтори! - скомандовал Старик.
        Она повторила.
        - До встречи. Не опаздывай, - еще более повелительно сказал человек.
        С того часа обыденная Аглаина жизнь была переведена в какое-то иное временное измерение...
       
       
       
        Аглая хлопнула крышкой стиральной машины, чего никогда не делала, сильно нажала кнопку пуска. Машинка с хрюканьем заполнилась водой и приступила к симфонии стирки.
        - Муж не звонит, вчера чуть не вляпалась в какое-то дерьмо... А может и вляпалась... Сейчас явится Алик из магазина, и я буду вынуждена слушать, что молоко в синем пакете - трехпроцентной жирности - мое - будет стоять на верхней полке, а однопроцентное - его - на нижней. Потом все равно все забуду... Какие-то полки, ковры, магазины, жильцы, письма, мефистофели с фаустами и... эта сволочь из муниципалитета! Ну что его дернуло именно на ту улицу с проверкой сунуться, где я припарковалась! Теперь штраф плати!
        Подведя печальный итог своей жизни, Аглая уселась на краешек бачка для грязного белья. Руки ее чуть подрагивали, скрытое глубоко в мышцах напряжение криво и уродливо перекашивало что-то внутри. Глаза тускнели и стыли.
        Она думала о позавчерашней поездке в Иерусалим.
        Подцепив тонко-призрачную ниточку из спутанного клубка воспоминаний, стараясь снова не заблудиться во вчера, Аглая пошла дорогой логики. …Попыталась пойти.
        Почему она поехала в Иерусалим?
        Потому что там была назначена встреча.
       
        Встреча была назначена ровно неделю назад, во вторник.
        Так, это был действительно вторник, а не четверг. Семнадцатое число. Нет, восемнадцатое.
        Она уходила от Старика, уже попрощалась… У самого порога комнаты он остановил ее своим карканьем. Сказал же буквально следующее: "Я попрошу тебя, Иглая, об одном деле. Оно очень важное. Твои труды я оплачу". Аглая стояла, полуобернувшись, и ждала.
        Старик молчал, перебирая четки парафиновой рукой с синими веревками вен. Он перебирал каменные четки своей полумертвой рукой и не смотрел на помощницу.
        Да, он смотрел не на нее, а на письменный стол, чем-то напоминающий бильярдный. Она, Аглая, перевела взгляд на лежащие там бумаги и осторожно подошла поближе.
        … Поверх коричневой кожаной папки с тиснением, в которой содержалась переписка с бароном фон Либенштайном, постоянным сокорреспондентом Старика, лежал конверт.
        Был ли конверт, когда Аглая пришла на работу? Бог его знает! Но кажется, что нет.
        В какой-то момент в комнату приходила эта высохшая слива - Фаруда. Может быть, она принесла его? Может быть. Аглая не видела. Она старалась никогда не смотреть на старшую служанку - и не смотрела: не приведи Господь встретиться с этой ливийкой взглядом...
        Пауза - когтистая лапа зверя - зависла в воздухе.
        Наконец Старик часто и хрипло задышал. Голова его уперлась в грудину. Аглая метнулась к колокольчику, уже схватила его, еще раз глянула на хозяина. Тот прозрачно посмотрел на нее и поднял указательный палец. Еле шевельнул им. Аглая поняла: служанку звать не надо. В памяти внезапно заворочалась фраза из "Фауста", продиктованная час назад Стариком, и каллиграфически выведенная ею на дорогой бумаге. Эта фраза служила ответом на последнее послание барона фон Либенштайна.
        "Здесь даже воздух чарами кишит, и этих чар никто не избежит…" - магическое кружение фразы все усиливалось...
        Старик и его сокорреспондент, очевидно, такая же мумия в пледе, ей-Богу, играли в какие-то странные игры друг с другом. И она в этом участвовала. Именно она еженедельно записывала за Стариком одну-единственную фразу из Гете, вкладывала лист в конверт и отправляла послание почтой. Это была ее обязанность.
        В ответ, тоже еженедельно, из убийственно дисциплинированной Германии, полной шпилей, старых грехов и розовых колбас, приходило столь же странное сообщение. Ни слов приветствия, ни слов прощания. Только гербовая печать, число и маловразумительная цитата. Как правило, тоже из "Фауста".
        - Я прошу тебя, Иглая, не опаздывай, - сказал Старик наконец, сообщив, что такого-то числа, во столько-то часов ей следует быть в таком-то месте, в Иерусалиме.
        Там она должна передать это письмо.
        Кому? - Аглая не спросила, поняв, что Старик умышленно не говорит этого. Она старалась никогда ничего не спрашивать в этом доме, приняв четкий сигнал на подсознательном уровне - ни во что не вмешиваться. И не вмешивалась, следуя голосу интуиции, которая ее практически не подводила.
        Итак, что-то в этой завязке, в этой предыстории иерусалимской поездки, по-настоящему смущало Аглаю... Что-то не стыковалось. Что? Она припомнила все до мельчайших деталей: как уже уходила, и Старик окликнул ее; попросил выполнить поручение, долго молчал... Ну и что? Паузы не были чужды его речи, отнюдь…
        Здесь все чисто. Единственное, за что можно было зацепиться… Но это маловероятно… Кто писал письмо, которое она должна была отвезти в Иерусалим? Не Фаруда же! И не филиппинка…
        - Дед нашел себе еще одну Шехерезаду! - съязвила она. - Не такую чопорную и прикрытую во всех местах, как нынешняя!
        Версия тут же была отметена за непригодностью. Ибо домысел никоим образом не объяснял того, что с ней случилось в Иерусалиме.
        - Дальше… - Аглая потянула ниточку из клубка воспоминаний. - Что же было дальше?
        Незнакомец на встречу не явился.
        Ну и что!
        Мало ли в жизни нестыковок.
        Под обстрел попал, скажем, или - в теракт...
        Ах, да, самолет не прибыл! Как она забыла об этом! Старик же сказал: "Он не прилетел вчера, он прилетел сегодня".
        Но почему она узнала об этом только сейчас? Почему ей не позвонили раньше?
        Аглая устало провела ладонью по лицу и сама себе вслух сказала, внятно произнося каждое слово:
        - Меня никто… силой… не тянул в этот подвал… полный роскоши! Сама пошла, еще и рада была. При чем здесь Старик! Он вообще ни рукой… ни ногой… без посторонней помощи! …шевельнуть не может. Хватит придумывать!!!
        Она встала с бельевого бачка. И чуть не повалилась на пол: затекшие ноги не держали. Пока она их растирала, и Старика, и подвал, завешанный коврами и тайнами, и сам Иерусалим смыло из мозаичного мира полуяви.
        Стиральная машина вошла в фазу интенсивного воя и высоса остатков влаги из нежного женского бельишка. Простонав на стадии финала, наконец, самообесточилась, и, бездыханная, сладостно замерла.
        Несчастная прачка длинными пальчиками нажала все нужные кнопки, открыла крышку, раскрыла барабан, и, достав первым тот самый шарф, в котором по ночам играла в восточную чародейницу, вдруг услышала явственный, довольно низкий и фатальный голос.
        - ТЕПЕРЬ ТЫ МОЯ, - сказал этот незнакомый сильный голос ИЗ НИОТКУДА.
        Вернее, не из ниоткуда, а из правого потолочного угла узкого технического балкончика.
        Аглая даже посмотрела туда, откуда раздались слова. ...Естественно, на потолке, кроме паутинок и небольшого круглого пятна отсыревшей штукатурки, ничего не было.
        Она раздвинула трисы. Многослойный горячий пирог уличных трезвонов с маху влетел в душное помещение. Отходы чужого житья лезли в открытое окно нагло, как рыжие тараканы. В доме напротив мать орала на своего плачущего ребенка... В истошном требовательном крике заходился чей-то чужой муж...
        Аглая высунулась в окно и посмотрела вниз: там никого не было, во всяком случае, способного членораздельно говорить. Только кошка, ее серая кошка Бася, в воинственной позе, вонзясь взглядом в какую-то точку рядом с хозяйкиным плечом, стояла на пне спиленного на днях дерева, готовая растерзать воздух. Аглая глянула вверх... Никого.
        - Будем считать, что послышалось, - решила она, прекрасно осознавая, что считать так не будет никогда.
        .
        В дверь вежливо поскреблись.
        - Тебе помочь развесить белье?
        Тембр голоса жильца никак не походил на тот, что скальпировал Аглае затылок.
        - Спасибо, Алик, я сама справлюсь, - приоткрыв дверь, сказала Аглая. - Мне не тяжело.
        ...Когда ночь, сытая от съеденного дня, томно растянулась на крышах домов, пушистыми лапами доставая до земли, Аглая все же задремала. На переброшенной из изголовья в ноги подушке, лицом книзу, подложив под грудь сцепленные вместе кулаки, она молча ушла из этого будничного сентябрьского дня, так ничего и не поняв, ни до чего не докопавшись.
        Под утро же, с трудом встав, чуть прихрамывая, она подошла к часам, висящим в холле, понаблюдала за стрелками, судорожно зевнула и спросила задумчиво неизвестно кого:
        - ТАК ТЫ ГОВОРИШЬ - ТВОЯ? ПОСМОТРИМ!
       
       
        Аглая переступила порог полной закоулков, зеркальных отражений и антикварных вещей квартиры в старом Яффо. Шурша кожей, браслетами, юбками и мыслями, мимо просквозила ливийка Фаруда. Аглая проводила ее взглядом и быстро прошла длинным коридором в кабинет. Упершись в бледно зеленеющие булыжники глаз Старика, она сдержанно поздоровалась.
        Старик был не один. Он сидел лицом к двери, вместо пледа его ноги были покрыты сегодня бежевого шелка одеялом, в чрезмерно узкой и ненормально длинной руке он держал бокал с вином. Его собеседника из-за раструба напротив поставленного кресла Аглая рассмотреть не могла.
        Она подошла, встала рядом с незнакомцем, ожидая дальнейших указаний. Упавшими в мешки морщин глазами Старик с трудом указал ей на резной стул. Она присела на самый краешек его, почему-то боясь даже глянуть на незнакомца.
        - Иглая, познакомься. Это мой племянник, Вульф. Он живет в Германии. - Старик долго собирал слюну и, с трудом сглотнув ее, продолжил. - Он в Израиле будет находиться… некоторое время… месяц, может быть… По делам нашего семейного бизнеса...
        - Так у Старика есть бизнес!? Интересно! - удивилась Аглая, но удивление, конечно же, на ее лице никак не отпечаталось.
        Она продолжала сосредоточенно слушать.
        Старик, сделав две-три паузы, в очень скупых и неокрашенных словах объяснил ей многое.
        Итак, что будет.
        Во-первых, Вульф в ее рабочие часы будет присутствовать в кабинете. Зачем - непонятно, но Бог с ним, не это важно. Важно то, что она должна будет провести с этим молодым иностранцем несколько дней. Два, три, четыре, десять - сколько понадобится. Точные инструкции - где и когда, последуют позже. Работа будет оплачена щедро.
        Чего не будет.
        Об этом не говорилось. Но Аглая абсолютно четко усвоила, что под словом "день" имелся в виду действительно день, а не ночь. Что платить ей будут за работу, а не за услуги, которые она, как всякая порядочная женщина, всю жизнь оказывала безвозмездно, невзирая на финансовые и прочие потенции некоторых рядомлежавших мужчин ( движимая разными мотивами, обуреваемая крайними чувствами и подталкиваемая всеми возможными и даже абсолютно невозможными для порядочной женщины состояниями, она ни разу не вписала в свиток своей виновности - продажность)...
        Итак, ей предложено стать женщиной по сопровождению, без оказания интимных услуг. Так, кажется, пишут в объявлениях? Вполне приемлемое предложение…
        ... Объясняя условия, Старик смотрел на нее своими немигающими глазами цвета виноградной кожуры с косточками-зрачками посредине, следя за каждым ее движением. Но Аглая практически не двигалась. Спросив, наконец, согласна ли она, и получив это согласие, он перевел взгляд на гостя.
        Тот встал, умело прихватил бутылку салфеткой, налил красного вина в пустой бокал, стоящий на столе, подал его Аглае. Она, в свою очередь, улыбнулась улыбкой под номером 26, посмотрела нежным взглядом с тем же порядковым номером и - оторопела.
        ОНА - НИКОГДА - НЕ ВИДЕЛА - ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. Никогда!
        Какого же черта она сидела столько времени рядом с ним и знала - ЧТО ЗНАЕТ ЕГО. Она чувствовала кожей, кишками, ворсинками в носу - что знает его. И она знала, с каких пор она знает его.
        С позавчера. С поездки в Иерусалим.
        Она пригубила вина и, подавляемая собственным воспитанием, не сделала того, что ей сейчас больше всего хотелось: залпом выпить это роскошный напиток. Залпом! Чтоб сразу, в ту же минуту … через тонкие загородочки… через мелкие сосудики… по живым путям-дорожкам… вместе с напитанной памятью кровью…. вино побежало бы к этим серым, несносным, собранным в кучу извилинам. Залпом! Чтоб в ту же минуту снова обрести свое знание и НЕ ВЕРИТЬ собственным глазам. ОНА БЫЛА УВЕРЕНА, ЧТО ЗНАЕТ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА!
        Она сделала еще один крохотный глоток и поставила бокал.
        - Иглая, на сегодня ты свободна, - сказал Старик и продолжил, - Вульф найдет тебя. Постарайся не отлучаться... далеко...
        Она встала, осторожно повернулась на каблуках, застревающих в мягком ковре. До боли прямая пошла к выходу, почему-то очень боясь упасть.
        - До встречи! - услышала она ноющим со вчера затылком ФАТАЛЬНО - ЗНАКОМЫЙ НИЗКИЙ ГОЛОС.
        …ОГОНЬ из иерусалимского провала памяти, метнувшись многоруким дымящимся столбом, схватил ее за локти.
        Она ускорила шаг.
        За спиной, раскалывая каменную оболочку земли на огромные, шипящие от жара булыжники, растаскивая на части по подвалам преисподней человеческие тела, бушевала страшная нутряная сила земли - обезумевши и озверевши. Потоки воя неслись к блеклым небесам.
        Аглая схватилась одной рукой за горло, в котором застрял едкий дым, другой - за талисман, висящий на груди. Талисман этот, сделанный ее любимым Юрчиком специально для нее, и только для нее, она не снимала никогда.
        Густая смола черным вороном летела ей вслед, кожа на ступнях волдырилась и сползала с подпаленного мяса.
       
        Аглая дернула на себя дверную ручку, контур которой едва различила, распахнула дверь и упала на черные камни глаз Фаруды.
       
       
        ...Средиземное море тихонечко пело вечернюю песню маленьким рыбкам, дремавшим в своих соленых колыбельках. Аглая стояла на берегу, босая, потерянная, заплаканная. Потом села прямо в воду.
        Прошел, может быть, час.
        Она с трудом поднялась, стащила мокрое платье, выжала подол, дошла до одиноко торчащего зонтика, повесила платье на перекладину. Оглянувшись, сняла и трусики.
        Вдалеке послышались голоса. Аглая насторожилась. Голоса приблизились. Мужские... И один, кажется, женский... Подтянув живот и сцепив руки за спиной, она встала в позу Венеры Милосской. Приближающиеся голоса обрели контуры... Формы... Так и есть - двое мужчин и женщина...
        Женщина шла впереди, дымя и хрипло что-то доказывая семенящему рядом с ней спутнику. Второй был помассивнее своего товарища и шел чуть поодаль от связанной мелкой разборкой парочки.
        - Любимый! - нежно позвала его Аглая.
        Мужчина повернул голову на голос. Аглая услышала, как он жадно сглотнул слюну. Сама же она стояла недвижимо, устремя полный света и нежности взгляд на тускло поблескивающее море.
        - Ицхак! Сюда! - зычногласо дернула его за незримый поводок женщина.
        Засунув руки в карманы и словно бы ища там что-то, "любимый" торопливо покинул музей под открытым небом, озираясь испуганно время от времени.
        Двигаясь предельно осторожно и на самой низкой скорости, но при этом дважды проскочив нечаянно на красный свет, Аглая наконец-то оказалась дома..
        Следы жизнедеятельности ее верного Алика были повсюду. Хозяйка заглянула в раковину. Маленькая рюмка, ее любимая вилка, какая-то слизь...
        Она открыла шкафчик. Бутылка водки наполовину пуста. Так.
        Наскоро сполоснувшись, Аглая на цыпочках прошла в спальню, не включая свет, легла.
        Голова кружилась от усталости и боли, растекшейся под черепом как медуза. Владелица головы тоже напоминала себе медузу - полудохлую Медузу Горгону.
        Среди ночи она проснулась оттого, что чувствовала - надо проснуться. Резко подняв голову с подушки и сильно тряхнув ею, она увидела Нечто.
        Вернее - это был Некто. Еще вернее - Алик.
        Голый, с густо намазанными на узкую грудь и впалый живот волосами, он страшно смотрел на нее и мычал, как корова перед закланием - устрашающе-обреченно. Его худенький член торчал как бледный пророст из весенней картошки, и, казалось, рос на глазах.
        Аглая чуть не подавилась от смеха.
        - Сдурел, что ли? - спросила она.
        - Я хочу тебя, - объявил Алик торжественно.
        - Вижу, - ответила Аглая. - Ну и что?
        - Ты будешь моя. - Алик пошатнулся.
        Аглая судорожно зевнула, по привычке прикрыв рот ладонью. Потерла виски, встала, подошла вплотную к все отступающему одноразовому любовнику. Тот, прикрывая быстро сворачивающийся отросток, отступал. Аглая одной рукой открыла дверь, другой вытянула длинный пояс из висящего на двери халата.
        - Аглая, я... хочу... тебя, - часто и жалобно дыша, поднывал жилец.
        - Скотина! - заорала Аглая. - И из-за этого дерьма ты меня разбудил!
        Алик насупился и, кажется, начал трезветь.
        - Ну ладно, чего ты, - попытался он защититься. - Я же думал...
        - Ты - думал? - изумилась Аглая. - Что ты вообще можешь думать!
        - Ну, мы с тобой... это... в общем...
        Коронованная гневом особа медленно опустилась в кресло.
        -... Нам же так было... хорошо... - робко оправдывался Алик, шаря глазами, что бы на себя накинуть.
        Аглая слушала.
        - Ты же говорила...
        Аглая встала, из соседней комнаты принесла его штаны, кинула.
        - Так что я говорила? - спросила она пытающегося попасть в штанины волосатыми ногами жильца. - И кому было хорошо?
        - Ты? Что ты… э-э… говорила? - Алик поднял голову и задумался. Но ответил только на второй вопрос.
        - Нам.
        - Я?.. говорила? - повторила с напором Аглая. - Я хочу услышать, что я говорила.
        - Ну, в общем, как это... Ну, и так же понятно.
        - Что - понятно? - широко распахнув глаза, спросила она очень тихо.
        Она почти увидела: фигурки тысячей аликов, похожих на кроликов с ободранными шкурками, на четвереньках быстро-быстро бегут по трясущейся наклонной плоскости, белые стены домов рушатся, падают на грешников, давят их…
        Необъяснимая картина этого ужасного чувствознания становилась все отчетливее, окружающая ее реальность - все туманнее.
        Она видела, как за ее спиной! - как это можно увидеть! - в разорванные криком рты обнаженных женщин… цепляющихся за набитые скарбом мешки… за огромные, еще не разбитые сосуды… вливаются потоки черной густой смолы… Как у немощных стариков… проклинающих небо… вылетают облитые похотью глаза из глазниц… Она видела!
        Она видела себя, карабкающуюся по скале, и впереди - детскую пяточку.
        Маленькую, нежно-розовую пяточку, с воткнувшимися острыми колючками и тонкими царапинами.
       
        - Аглая, что с тобой, - тряс ее перепуганный Алик со стаканом воды в руке. - Я же ничего такого не сказал... Что с тобой, успокойся.
        - Чья это пяточка? - спросила Аглая, глядя на него огромными, вычерченными синим, кругами глаз..
        - Какая пяточка? Я ничего не говорил про твои пяточки...
        Аглая медленно выпила воду и побрела досыпать.
       
        .
        На часах было три. Густо-лохматая сентябрьская ночь вовсю прелюбодействовала в темноте с шорохами одиноких шагов, шепотом моря и ветром, задирающим подолы фонарному свету.
        Вульф, сидя в огромном кабинете Старика, думал об Аглае. Вернее, о ее украшении.
        О талисмане, неизвестно каким образом воссозданном - из праха, из вселенской пыли - этим ее шизофреником-другом... Юрием Гольдштейном... о древнем символе власти... на стройной шейке... в общем-то, довольно красивой… русской... девки... со странно-пронзительным именем.
        Тяжелая шелковая штора, подсвеченная скорбным лунным сиянием и напитанная тревожными запахами моря, вычерчивала на полу плавные синусоиды. Огромные книжные шкафы красного дерева, хмурые и очень старые, походили на корабли, полные сокровищ. Корабли, застигнутые штилем в стариковской квартире - этом сокрытом от посторонних глаз антикварном угрюмом порту.
        Вульф тихо и как бы крадучись подошел к одному из шкафов, дальнему. Долго рассматривая темные от времени корешки с пожухлым золотом букв, наконец, потянул одну из книг. Пленница застонала кожей переплета и слегка наклонилась. Вульф усмехнулся: вязь кириллицы ему, знавшему так много, была неведома. Аккуратно вдавив томик на место - это был третий том из собрания сочинений Даля - он закрыл шкаф.
        Вульф продолжал думать об Аглае, которую впервые увидел два года назад, в Мюнхене, в букинистическом магазине.
        … Она стояла почти спиной к нему, разглядеть он ее не мог, да и не имел обыкновения обращать внимание на женщин с улицы. Оставалось загадкой, почему все же его взгляд ухватил обнаженное загорелое плечо незнакомки, прядь волос, каких-то палево-осенних, кисть руки, которой она поглаживала томики в сафьяновых переплетах.
        В ту минуту ему и в голову не могло прийти, что он, столь занятый и знатный человек, будет сегодня весь день - и завтра, и послезавтра, и почти год! - охотиться за призраком в белом бязевом платье из книжного магазина.
        ... Незнакомка перекинула сумочку на другое плечо, на секунду прижалась лбом к книгам, резко отстранилась от стеллажа, повернулась и быстро, как-то ранено-летяще пошла в его сторону.
        Все быстрее приближаясь, она не замедляла шага. Вульф, зачарованный зрелищем несущейся ему навстречу светловолосой мелодии, не успел отстраниться. Незнакомка врезалась в него, как птица врезается в прозрачную невидь окна. Он схватил ее за плечи, пытаясь удержать. Она смотрела на него - и сквозь него - наполненными сполохами света и муки глазами, через секунду глаза начали чуть темнеть и наполняться земными отражениями.
        - Простите! Ради Бога простите, - поразительно искренне сказала она и пошла к выходу - уже медленно.
        Вульф смотрел ей вслед и ладони его горячели. Будто вместе с пульсирующей кровью в них билось, и трепетало, и рвалось на части маленькое невидимое сердце женщины, брошенной ему в руки.
        Но это было не все. Это даже не было главным: Вульф уже давно научился не реагировать на глупости, которые все реже, впрочем, нашептывала путаница-душа…
        Но сейчас из колоды судьбы - кажется? - вылетела его карта. Его шанс. Шанс... на спасение?
        В глаза Вульфу все еще били немыслимые сполохи всесожжения из глаз незнакомки… вместе с искрами к темному небу летели дымные легкие волосы... на полуобнаженной груди... на нежном шелке кожи ... лежал... ЗНАК.
        - Этого не может быть! - стукнуло в висок отчаяние.
        Но клокочущая радость обретения уже завихривала кровь.
        - ЭТОГО не может быть! Этого знака нет. Он пропал... Бесследно! Откуда родовому талисману взяться у этой сумасшедшей красотки!
        Он медлил.
        Потом он очень жалел, что медлил, что в ту же минуту не бросился вдогонку за златоглазой странницей, увы, умеющей растворяться в пустынности улиц. Это промедление почти стоило ему жизни: срок, откарканный полоумной старухой в шелковых со слониками штанах, сжался до ничтожной малости.
        ЗАЩИТА
        Утром, оставив Алику записку, чтоб искал себе другую квартиру, и великодушно отпустив ему на эту хлопотную процедуру две недели, Аглая съездила в супермаркет, приволокла кучу продуктов и бутылок с бытовой химией, распихала все это по местам, позвонила мужу - не дозвонилась, еще раз позвонила - безрезультатно. Вымыла полы. Навела наконец-то порядок в кухонных шкафчиках. Вычистила до блеска унитаз. Заказала очередь к зубному врачу. Перебрала одежду в шкафу. Выложила подушки на солнце.
        Утро все не кончалось, хоть и начало подавать признаки перехода в раскаленное состояние дня.
        Она попробовала почитать какую-то книжонку - бросила. Нехотя перекусила. И решила все же как-то упорядочить свои жуткие провалы
        В НЕИЗВЕСТНОЕ НИКУДА.
        - Первое - Иерусалим, ковровый подвал, - считала она, загибая пальцы. - Второе - у Старика, когда за спиной раскалывалась земля на части, и я это видела. Третье - когда я ругалась с жильцом. ... Этот кромешный ад… И эта пяточка детская... Да, еще голос с потолка... Что он сказал?.. Что я, Аглая, буду... Чья-то я буду... Чья, интересно?.. Может, это голос жильца Алика, набрав силу в загробном мире, провещал истину завтрашнего дня? Что он, случайно тютелька в тютельку те же слова с потолка повторил? ...И возьмет меня жилец завтра за белые ноженьки да и изнасилует. Вот и сказке конец...
        Аглая нехотя поднялась, взяла утрешнюю записку, порвала ее, в новой скостила срок до десяти дней.
        Потом позвонила Юрчику.
        - Занят? - с ходу спросила она.
        - Нет, - растерялся Юрчик.
        - Я приеду.
        Уже надев туфли, Аглая вернулась, подошла к окну, сняла сделанный другом на день ее рождения талисман, долго рассматривала его в горячем как арабская лепешка солнечном свете.
        - Этого не может быть, - сказала задумчиво про себя, вовсе не отдавая себе отчет в том, чего именно "не может быть".
        Приехала к другу. Села в свой любимый угол. Стащила кольца, соорудила из них пирамидку. Разрушила ее. Достала сигарету.
        Юрчик подошел к ней вплотную и начал медленно поглаживать по волосам. Аглая ткнулась ему головой в живот.
        - Ну, успокоилась, Аглаюшка? - наконец спросил он.
        - Угу, - промычала гостья, вытирая нос о его застиранную майку. - Опять кормить не будешь?
        - Ну что ты, Аглаюшка, сейчас яишенку поджарю. Больше в доме ни хрена нет, а яишенку поджарю. Хочешь?
        - Да нет, я дома перекусила, - вспомнила Аглая. - Сделай кофе.
        - А музычку тебе поставить? - Юрчик поставил турку на огонь, подошел к гостье и еще раз ласково поглалил.
        - Не надо, - мотнула она головой и почти безразлично, не поднимая глаз спросила, - скажи... когда твоя болезнь начиналась... тогда еще... в России... Как она начиналась?..
        Юрчик поскреб бороду, нехорошо щуря один глаз. Постоял в задумчивости. Подошел к плите, выключил конфорку. Газ чпокнул и погас. Аккуратно сняв пенку и разложив ее в крохотные керамические чашечки, налил кофе. Усевшись напротив, велел:
        - Рассказывай, что случилось.
        - Не знаю, - ответила Аглая. - Я не знаю, что случилось…
        Юрчик молчал, подперев голову тяжелым кулаком и затягиваясь так, что дым полз в нос. По дороге дым запутывался в жесткой щетине и шевелился там сизыми змейками.
        - Помнишь, я говорила, что была в Иерусалиме? - Аглая посмотрела на друга с надеждой. - Ты еще тогда как-то отшутился и не стал слушать... Ну, так вот... Туда послал меня Старик - передать письмо. Он сказал, где я должна быть и во сколько, но не сказал, кому именно надо передать этот конверт. Я не стала спрашивать...
        Она запнулась.
        - Рассказывай, - велел друг.
        - Хорошо, - продолжила Аглая. - Стою, жду. Жара. Самый центр Старого города. Там шумиха обычно, а сейчас как вымерло все... Может, из-за этих взрывов бесконечных... Одни арабы-торговцы... Долго стою, час, наверное. Наконец вижу: кто-то движется в моем направлении. Мне показалось, что это тот, кому надо передать письмо. Человек же - минуя меня - заходит в соседний магазинчик. Но буквально через минуту возвращается, спрашивает, не нужна ли какая помощь. Тихонечко узнаю про туалет. Он предлагает мне следовать за ним. Галантно так... Пересекаем узкий, заваленный товаром магазин. Спускаемся по винтовой лестнице. Лестница крутая, неприятная. Человек этот чем-то напоминает мне султана. Или - шаха, не знаю… Спина прямая, голова гордо откинута, шаг легкий. Но какое-то коварство в нем… Чувствую! Ты знаешь, что я чувствую такие вещи!
        Юрчик кивнул и еще глубже затянулся.
        - Проходим один зал. Потолки высоченные, вместо стен… - Аглая задумалась на секунду и, словно рассматривая висящую перед ней картину, начала описывать дальше. - Вместо стен - водопады ковров. Серебряные чаши-раковины на мраморном полу… Огромные…И зеленая подсветка. Ощущение, что идем по морскому дну… Следующий зал. Там один-единственный ковер, златотканый… Посредине зала - фонтан. Из него пьет воду львица с янтарными глазами. Я ее сначала за живую приняла, даже испугалась немного… Идем дальше... У меня рябит в глазах: ковры, ковры, ковры… Они шевелятся. Мне так кажется, во всяком случае. Думаю: куда ведет-то! Куда!? Подумала - и нехорошо стало. Воображение разыгралось: вот приведут тебя, говорю сама себе, в последнюю комнату, швырнут на ковер персидский и… Изнасилуют! Убьют! На кусочки расчленят! А вокруг зулусы с обнаженными саблями. Или звери дикие…
        Юрка скребанул в бороде.
        - Ладно, там на мою невинность так, в конце концов, и не посягнули, кажется, - на секунду споткнувшись и словно бы вспомнив чего-то, сказала Аглая и подробнейшим образом принялась описывать туалет, каких она сроду не видывала.
        Она даже развеселилась немного, рассказывая, как маленький воришка шевельнулся в ее душе при виде изящных статуэток, расставленных на раковине. Но тут же сникла. Тревога, снедающая ее, оказалась сильнее природного дара смотреть на ситуации, даже самые сложные, полушутя.
        - Юрочка, когда я вышла, увидела, как какая-то фигура буквально растворилась в стене. Стою, думаю, показалось или нет? И еще думаю, что самой ни за что не выбраться из этого лабиринта подземного... Тут появился мой повелитель, кивнул, чтоб за ним следовала. Идем, а залы совсем другие. Поменьше. В одном из них - гобелены старинные, кресла готические. Приглашает сесть. Я стою как каменное изваяние и делаю вид, что совсем плохо иврит понимаю. Он переходит на немецкий и что-то объясняет мне про искусство Средневековья. Я непроизвольно реагирую: отвечаю тоже на немецком. Откуда он знает, что я владею этим языком - в голову не пришло спросить! Почему-то начинаю излагать концепцию карнавальности инквизиции... Султан мой слушает, понимающе кивает. Я радуюсь, что встретила в кои-веки компетентного собеседника, усаживаюсь в кресло, придвинутое им. Что-то пью, какой-то странный чай. Или, скорее, настой. Откуда он взялся?! Кто мне подал этот стакан - даже не заметила! Вдохновенно разглагольствую и не могу остановиться.
        - Ну да, иногда у тебя такой словесный понос открывается… - иронично произнес Юрчик.
        - Не говори гадости, мне и так тошно… И не перебивай, пожалуйста… Теперь не помню, на чем остановилась.
        - Но том, что сидишь и треплешься.
        Аглая взглянула на друга укоризненно.
        - Тут появляется слуга. С подносом. Там фрукты, вино… Глянула на него - и сердце оборвалось. Господи, думаю, что я тут делаю?! Зачем пью?! Может, это отрава! Может они - работорговцы! Откуда это богатство?! Почему меня сюда заманили и ублажают? Что, наверху туалета нет? Продавцы из верхнего магазина малую нужду на золоченых унитазах справляют? Чай в сторону отставила, от вина отказалась. Молчу. Потом резко перехожу на высокий иврит, чтоб знали, что я гражданка Израиля, может быть, даже персона какая-нибудь важная, и государство меня будет искать. Служка исчезает.. Юноша извиняется, говорит,что сейчас вернется и выходит следом за ним. Я сижу, как парализованная. Ругаю себя на чем свет стоит: почему не встаю, почему не ухожу?! Чего жду?! Бог его знает! Светильники горят... Гобелены мрачнеют. Или это у меня в голове мутится… Начинаю чувствовать, что как бы одурманена. Какой-то запах, мне показалось, вокруг витает... Сладкий, очень приторный. Все, думаю, анаша. Или гашиш. Или Бог его знает, как эта отрава называется. Сами ушли, а я сейчас усну и проснусь рабыней в какой-нибудь африканской стране. Или в азиатском борделе… Встаю. Ноги не слушаются...
        - Аглаюшка, ты, может, просто разморилась, спатеньки захотела. А твое воображение... бурное… - перебил Юрчик.
        - Заткнись, а! - отрезала она. - Ты понимаешь, что я не помню, что со мной было больше трех часов?! Я по-всякому считала. На лестницы, залы и туалет полчаса, на болтовню столько же… Час! Пускай полтора! Но не три! Допустим, на пелефоне цифры сбились. Он падал, я говорила тебе! Нет!? Но солнце-то? Я что, не знаю, когда оно садится?! Когда вышла оттуда, солнце уже шло на закат. А приехала - в полдень!
        Аглая, прикусив губу, выжидательно глядела на друга. Тот потянулся к маленькому телевизору, стоящему на убогой тумбочке, включил его.
        Кукольные глаза диктора уставились в противоположную стену. Через минуту шевелящийся резиново рот начал выговаривать слова: " По предварительным оценкам, жертвой террористического акта в Иерусалиме стали восемьдесят израильтян. Террорист-самоубийца..."
        Юрка матюкнулся и сделал звук громче. Но диктор, сморгнув дважды, сообщил, что подробности - чуть позже.
        По немому экрану телевизора продолжали ездить "амбулансы", груженные черными мешками с трупами, в лужах крови плавали осколки витринных стекол...
        - Суки! - Юрка вслепую нашарил в ящичке упаковку лекарств.- В свиные шкуры их заматывать после смерти! Хрен тогда к девственницам в рай попадут!
        Выдавив сразу три таблетки на ладонь и закинув их в глотку, он повернулся к Аглае.
        - Так, говоришь, память потеряла? Да?
        Аглая насторожилась.
        - А амулетик-то с тобой был?
        Она торопливо кивнула.
        - Ну, значит, ничего с тобой плохого быть не могло. Запомни: ты - защищена.
        Женщина еще раз кивнула, очень доверчиво...
        - Амулетик-то я тебе надежный сделал. Ты не бойся - пока он с тобой, будешь неприкосновенна. Ни хрена тебе никто ничего плохого сделать не сможет... Ни эти, с чумазыми рожами, твари палестинские, ни те - хвостатые… Никто! Я амулетик-то твой знаешь в каких мирах надыбал? Не знаешь... Туда вам ходу нет, где я бывал. Туда таких нежных не пускают, Аглаюшка... Я за этот амулетик цену ого-го какую заплатил.
        Не очень-то хотели секрет открывать. Но я попросил. Я очень попросил для тебя, Аглаюшка. Ты не сомневайся, я правду говорю... И скажу тебе, что этот амулет не одна ты носила. Не знала?.. Ох, какая у него еще хозяйка была...
        Юра медленно подходил к Аглае, притворно сладко улыбаясь, тонируя мурлыканьем голос. Гора его тела дышала первобытностью и силой. Вплотную приблизившись к гостье, он обхватил ее за плечи, ведя свои огромные ладони вверх, к горлу.
        - Задушить, что ли, меня хочешь? - слегка отстранилась Аглая.
        - Тебя?! Аглаюшка?! Что ты такое говоришь! - Юрка отпрыгнул. - Разве я могу тебе что-нибудь плохое сделать! Я же к тебе не для того приставлен, я помочь тебе хочу.
        - Ага! - возмутилась она. - Помощник! Придушишь, и пикнуть не успею. Кто потом тебя в больнице навещать будет?
        - Да не бойся, милая. Я теперь совсем здоровый. Ситуацию под контролем держу. Я их перехитрил, они до меня больше не доберутся. Веришь?
        Юрка стал как-то оседать и стареть на глазах: видимо, начали действовать лекарства.
        - Я тебе еще яишенку сделаю, - сказал он, надевая фартук. - Только погоди чуток, я только прилягу на минуточку, а потом сделаю. Не уходи, Аглаюшка... Пожалуйста, не уходи без меня....
        Она осталась одна в маленькой кухонке, где было много всякой хохломы, и на кривом удилище судьбы, вознесшей ее в Иерусалим, трепыхалась ее душа...
        Вернулась с работы Наденька, молча поставила перед Аглаей ее любимую чашку, налила крепкого свежего чая, спросила:
        - Аглая, ты чего такая в последнее время?
        - Какая?
        - Ну, вздернутая какая-то. Что-то случилось?
        - Я не знаю, Муся, - честно ответила Аглая. - За исключением какой-то фигни, ничего не случилось. А ощущение - что я куда-то проваливаюсь, будто меня засасывает что-то... Так, наверное, зверь себя чувствует, когда его окружают охотники, стоящие против ветра. Запаха нет, а опасность - вот она, в воздухе витает. И трепещет зверек, ничего не понимая...
        - Ну, допустим, на трепетную лань ты вовсе не похожа, - трезво рассудила Наденька.
        - Да мне и не страшно. Я просто не могу состыковать некоторые вещи. Я рассказывала Юрчику: была на днях в Иерусалиме, и там со мной что-то случилось, какой-то провал памяти…. Очутилась я в одном очень странном месте, осталась одна, смотрела на гобелен, который висел напротив. И вдруг - (Аглая передернулась) - вижу. Мусик, я, правда, видела это... Что я... Или не я - не знаю... Какая-то старая женщина, во всяком случае, старее меня... А я как бы внутри ее. Сама же я понимаю, кто я и где я... Я, Мусик, не спала. Я даже глаза не закрывала. Они у меня знаешь, как были распахнуты... Как у кошки, следящей за раненой пташкой. А картины одна на другую наслаиваются...
        Эта женщина в каком-то доме, каких я сроду не видела... Там очень узкие комнаты были. И темные... Ступени каменные… А с улицы... Этот дом был забором, тоже каменным, обнесен... Такие вопли раздавались страшные... Один голос был особенно истошный... Я видела каких-то людей у дома... Грязные, лохматые, с пятнами проказы на руках, лицах… Женщины - голые. Визжат, хохочут... Жесты непристойные делают... Мужики как зверье бешеное - тявкают, скалятся…Оргии... Тут же дети чумазые... Одну девочку мерзкий старикан в рот насилует, она захлебывается... Факелы дымят. А я... Ну, не я, а эта женщина, она напугана... А в доме - гости. Их двое. По виду - нищие, но лица какие-то у них особенные. Светлые? Не знаю, особенные... Муж ее с ними говорит, объясняет что-то, умоляет даже. Потом выскакивает на улицу, к этой толпе... У одного там были длинные желтые зубы, он все челюсть вперед выдвигал и лязгал ею. Другой дергался. А еще один, весь волосатый, он все время чесался, я даже слышала этот звук... И - смех... Они так смеялись....
        Аглая с ужасом зажала уши руками. Справившись с собой, заговорила снова:
        - А мне - то есть ей! - страшно. Она слышит, как муж обещает дочек этой толпе вывести. С улицы ничего не слышно - а она слышит! Тут же побежала по дому, ищет девчонок... И найти не может... Из комнаты в комнату, а вопли все дичее, радостнее... Там окошечко крохотное было. Она метнулась к нему - посмотреть. А сердце как ножом скоблят - боль такая! ...Не было ее дочек на улице... Она снова мечется по дому...
        А потом случилось что-то... Не знаю что! Муж вернулся. Идет к ней. Медленно как-то… Как-то не так. Хромает. Да, он хромой был. Точно. Я видела!
        А на улице вся толпа уже на четвереньках ползает, беспомощно… И у всех глаза белые, вздутые, слепые глаза... И - тихо. Не одного звука не слышно. Только стук ее сердца.
        Аглая, тяжело дыша, наконец, отвела взгляд от картины, бледный слепок которой пыталась обрисовать, взглянула на Мусика. Та спала, положив голову на скрещенные руки, и тихонечко посапывала во сне.
        Пришел Юрчик. Поцеловал Аглаю в маковку, расталкивая Мусика, запел басом "Ерушалайм шель заав". Мусик просыпаться никак не хотела, Юрчик запел еще громче, Аглая попросила, чтоб он сделал ей горячую пенную ванну.
        Ей было очень холодно, хотя на улице был хамсин.
       
        Старик тоже мерз. Его бездвижные ноги были укутаны толстыми одеялами.
        Девушка-филиппинка, плоско-дынное лицо которой украшали изогнутые пухлые губы, осторожно помешивала ложечкой чай в тонком стакане с подстаканником. Ее четкие маятникообразные движения раздражали Старика, но он молчал. Капризы не были властны над ним. Он победил их давным-давно - в самом начале своей немощи.
        Болезнь, его редкая болезнь, разрушила кости его с той же беспощадностью, с какой каменный жернов размалывает пшеничные зернышки, превращая их в серую муку. Помочь ему не мог никто и ничто. Деньги лишь продлевали мучительность конца, совпавшего с исчезновением родового талисмана. Земной шар с тех пор съежился и движения его в торжественном планетарном окружении стали более хаотичными. Так казалось Старику.
        Увы, Вульфа ждала та же участь...
        Род стремительно и страшно начал вымирать…полвека назад? Пожалуй… Немногим больше...
        ...род, звезды которого сияли на ветхозаветном небосклоне, а имена предков перемежались с именами еврейских царей и пророков в старинных свитках …
        Предания гласили, что сила и живучесть сыновей рода таинственна и непостижима, они не погибают в боях, не терпят бедствий на море…
        Вокруг этих имен слагались легенды… Века растворились в водовороте времени - а легенды остались. В них говорится о какой-то неведомой охранной силы, помогающей сыновьям рода, и упоминается женщина - Каменная женщина…
        ...род, воспрявший Фениксом из пепла времен в загадочной холодной рыцарской Германии… Всадники его - крестоносцы - облаченные в железо, скакали по тернистому пути вероотступничества, дабы хоть на миг припасть губами к Святой земле, земле праотцов. Тому месту , где в незапамятные времена их далеким предком был найден чудотворный талисман у изножья оживающей по ночам скалы …И они, дети вынужденых выкрестов, возвращались из гибельных походов невредимыми. Они - не погибали.
        ...нетленными оставались рукописи, живыми - картины, созданные сыновьями рода. Они не сгорали в огне, не исчезали, их нельзя было уничтожить... Говорят, творцам их являлась временами женская фигура в белых покровах.
        ...этот род начал вымирать пол века назад. Чуть больше…
        Смерть и немощь поселилась в родовых замках с тех пор, как мощный защитный талисман рода, непостижимый как Идея Сотворения, спас от верной гибели старшего брата Старика -барона Либенштайна. Талисман спас его и - исчез навсегда.
        Смерть начала уносить одного за другим сыновей рода. Беспричинно и безжалостно. В тот же год один - Измаил - самый старший из братьев - покончил с собой перед полотном Рембрандта. Другой брат, такой красивый светловолосый юноша, повесился в одном из мрачных подвалов картинно-игрушечного замка, тонущего в фонтанных отражениях. Не стало Иехезкеля, Иофама, маленького Азарии... В младенчестве умирали одни, другие погибали в материнских утробах... Белая женщина продолжала являться, но - увы! - не для того, чтоб спасти или вдохновить. Теперь ее появление было сопряжено с очередной смертью.
        В конце концов, на ниточке жизни оставалось лишь три узелка: Старик, сам барон, недвижимый уже тридцать лет, и единственный сын его - Вульф, эстет и отменный игрок, с прошлого года начавший сильно прихрамывать в непогоду.
       
        - Вульф, - позвал Старик племянника. - Сядь рядом.
        Тот закрыл тисненный золотом альбом с семейными фотографиями, аккуратно пристроил трубку на каминной полке, подошел. Поправил одеяло на ногах Старика, присел рядом так, чтоб дяде не приходилось напрягать голос: единственное, что хранило силу в изможденном теле Старика - был голос. Но и эта сила была на исходе…
        - Я тебе не сказал одной детали, - не так заметно, как всегда, катая звуки, сказал Старик. - Фаруда… она вчера гадала на бобах. Она сказала, что один из бобов треснул и развернулся, когда она положила их на юго-восток... Эта Иглая… она о чем-то догадывается... Она... - Старик тяжело и болезненно задышал, подбирая слово, - догадливая... Она, пожалуй, может кое-что... Может... Я таких женщин встречал... У нее на радужной… оболочке… есть отметинка... Особенная... Инквизиторы хо-ро-шо отметинку эту изучили... И руку ее я видел. Там тоже знак начертан… Будь еще осторожнее с ней... Но и время не тяни... Мало времени... Нам нельзя больше ошибиться. Что говорит Давид?
        Давид, тот самый статный, похожий на султана юноша, который водил Аглаю по подземному Иерусалимскому дворцу, был приемным сыном Старика. Его взрастили здесь, в старом Яффо, в унылом особняке, в склепе древностей и горя. Грудным ребенком его подбросила под дверь молодая арабка. Фаруда нашла младенца, выпросила разрешения оставить его в доме, вынянчила. Мальчику дали блестящее европейское образование, ему была завещана большая доля наследства. Но ни в тайну своего рождения, ни в другие тайны рода он посвящен не был: он не был евреем.
        - Давид, когда привел Аглаю в наше иерусалимское хранилище, боялся, что не выполнит поставленной задачи. Эта женщина строптива, и могла быстро уйти. Могла также отказаться от настоя, что приготовила Фаруда. Он знал, что во второй раз ты уже не выдержишь дороги в Иерусалим…
        Старик кивнул. Эта поездка, первая за десятилетия, чуть не убила его. Но выхода не было: лишь он знал тайный код родового талисмана, сокрытый в мистической вязи древнеивритских букв. Только он мог сличить исчезнувший, безвозвратно пропавший талисман с тем, что носила молодая русская женщина с ведьминскими отметинками в глазах. Старик решился ехать в Иерусалим, зная, чем грозит ему дорога. Зная, чего ему будет стоить скрупулезнейшее изучение талисмана-двойника на груди усыпленной женщины…
        - Чтобы задержать ее, Давид начал говорить на ту тему, что, он знал, ее интересует очень и очень... - продолжил Вульф. - В иврите нет соответствующих терминов, и он говорил с ней на немецком, не спросив предварительно, знает ли она язык Гете. Он знал, что знает....
        Но не учел, что здесь, в Израиле, на немецком не говорят... Вряд ли ей придет в голову, что ты лично посетил хранилище. Для этого мы и выманили ее в Иерусалим… Но… У нее аналитический ум. Это редкость для женщины ее красоты. Она, если будет думать об этом, скоро поймет, что все связано.…Увы, то, что мы предприняли, не было идеальным вариантом. Мы слишком спешим…
        Старик с трудом поднял голову и цепко схватил единственного племянника бледно-сиреневым от предночных болей взглядом.
        - Мы не можем знать… когда Каменная… явится. Мы также не знаем, кто из нас - ты или я - кто… первый. Кого из нас завтра не будет… Нет времени…
       
        Старинные канделябры дрогнули от сквозняка. В узкую щель приоткрывшейся двери проскользнула старая служанка, неслышно составила на поднос малахитовые пепельницы и вазы с нетронутыми фруктами. Учуяв взгляд Старика, подошла и встала напротив, вонзив черные стрелы глаз в пол.
        - Фаруда... На бобу трещина... появилась… вчера… ты сказывала... Объясни, как истолковываешь гаданье... - велел ей Старик.
        - Я спрашивала и мне ответили... - еще глубже дырявя пол глазами, проговорила служанка.
        - Мне было показано три вещи... - старуха теперь смотрела прямо на хозяина. - Аглая была на скалах... Она еще не встретилась с Каменной, но ей осталось сделать всего несколько шагов... Я видела их почти вместе... Она уже в дороге...
        Племянник и дядя скрестились взглядами, и Старик спросил:
        - Фаруда, ты думаешь, если она увидит... Если она увидит... Каменную... Мы не сможем сделать так, как задумали?
        - Она просто женщина, - на секунду презрительно дернув узкий шнурок губ, ответила служанка, и на секунду же ее глаза потухли. Но лишь на секунду. - Она запутается и может все испортить. Она либо уедет к мужу, и мы снова потеряем много времени, возвращая ее сюда, либо... Это еще хуже - из блуда войдет к Вульфу: где страх, там и блуд. А Каменная этого не простит. Ее она не заберет - я знаю наверняка. Но нам - не простит.
        - Скажи точнее, чего ты опасаешься? - желтый воск усталости лег на лицо Старика.
        Фаруда выпрямилась.
        - Я не опасаюсь, я знаю, что женщины отдаются без любви... Она такая же... Повторяю: если она войдет к Вульфу без любви, появившийся талисман утратит связь с пропавшим. Все рухнет. И ты, - она показала на Вульфа пальцем, - пойдешь вслед за всеми. Не сомневайся: за тобой уже послано.
        - Ты говоришь глупости! - Вульф чуть не сшиб голосом старую ведунью, но тут же перешел на тон более спокойный, - Какая связь между якобы мистическими прозрениями этой... этой Аглаи... Которая будто бы может увидеть Каменную... Даже если и увидит, что с того! Каменная ей ничего не скажет. Каменная - не го-во-рит!!! Кому она что сказала!? Мы до всего додумывались сами! Она только приходила время от времени и смотрела скорбно своими мертвыми глазами, унося с собой наших братьев... А любовь... Аглая все равно вернет в нашу семью эту драгоценность! Вернет по доброй воле, как ты и велишь, старуха. Она будет моя и собственными руками повесит мне на шею талисман. Сама! Так будет!
        - Вульф! - служанка, прикрыв ладонью рот, с жалостью смотрела на него, - Сынок!
        Если в ней будет страсть, а не любовь, никакой талисман не спасет тебя.
        - Какая разница между страстью и любовью? - надменно поднял брови Вульф - Женщины этого не различают! У них это одно и то же. Они - похотливые самки, которые ползут в объятия любого, обезумев от страха. Молодые - от страха, что они некрасивы и не насытятся, старые - что они уже никому не нужны, а все еще не насытились! Она одинока, и ее одиночество - мой надежный союзник. Аглая будет моей и, даст Бог, даже зачнет.
        - Сядь, Вульф, - приказал Старик. - Помолчи. Фаруда всегда знает, что говорит... Завтра ты позвонишь... Иглае... и назначишь встречу. Предварительно зайди ко мне. А теперь - позовите узкоглазую мою статуэтку, мне нужно уснуть.
        Аглая, взяв огромное махровое полотенце, отправилась в ванную. Подлив в зефирное одеяло пены холодной воды, открыла дверь нараспашку и скользнула в голубую чашу. Погладив себя руками по мокрым загорелым плечам и обтерев капельки пота с лица, начала из плотной пены лепить фигурки. Получались какие-то человечки, которых она ставила на пол одного за другим. Человечки медленно оседали, наклоняясь и как будто куда-то - или от кого-то? - спешно убегали. За самой большой и лохматой фигурой теперь уже почти вертикально к полу стояли две маленьких. Последняя пенная скульптурка, какая-то очень изящная и сверкающая, держалась дольше других, не исчезая. Аглая с интересом разглядывала ее...
        Пот, бегущий струйками по загорелой шее женщины, внезапно и резко высох.
       
       
        День следующий мало походил на предыдущие дни ее жизни, измененной по чужой воле. Его просто не было.
        Вместо дня вокруг Аглаи долго и неторопливо плавали обрывки часов, тонкие шнурочки минут, светящиеся червячки секундных штрихов. Переходя границу реального времени, она ощутила, что время вонзавется в нее тысячью раскаленных игл, не желая отпускать за свои жесткие пределы.
        ...Она медленно шла, не зная куда, по лабиринтам, которые не напоминали ничего.
        Никаких мыслей, никаких встреч.
        Пустота и - ощущение истины.
        Слепота и - полное прозрение.
        День, обратившийся непролазной тьмой одиночества, ночью.
       
        ... Нет, не ночью, вечером. Чтоб удостовериться, что объективная реальность, невзирая на всяческие ощущения, действительно существует, она посмотрела на часы. Была только половина седьмого... В эту же секунду зазвонил телефон, еще раз доказывая, что плотный мир - действителен, а безграничное вселенское одиночество ее - неправда, выдумка, блажь...
        - Ой, Аглая, я все тебе звоню, звоню... А ты все где-то гуляешь. Говорят же - муж в дверь,
        жена - в Тверь.
        Тетя Соня, чтоб она была здоровой.
        Через какой-то - маленький - промежуток времени - еще один звонок.
        Алик. Сказал, что не придет сегодня ночевать. Завтра переезжает.
        И в третий раз несносный дребезжащий звук ... Аглая не подняла трубку. Она выдернула телефонный шнур из розетки и принялась раскладывать пасьянс.
       
        ВРЕМЯ вернулось. Оно село напротив и предложило сыграть.
        - В какую игру? - спросила Аглая. - В игру причин и следствий?
        - Нет, - ответило ВРЕМЯ. - Нет причин и нет следствий, пока я не ухожу.
        - В чет-нечет?
        - В это играют слабые. У меня всегда "чет".
        Аглая налила чай и поставила его перед собой. Зависла пауза.
        - Я всегда возвращаюсь, - подчеркнуло Время свершившийся факт.
        - Я заметила, - ответила женщина.
        Зависла еще одна пауза.
        - Ты много чего знаешь, - сказала Аглая. - Скажи, чья это была пяточка?
        - Пяточка? Да дочки маленькой.
        - Какой дочки? Моей? У меня нет дочки! - запротестовала Аглая.
        - Твоей, не твоей - какая разница. Это была дочка, - ответило Время.
        - Хорошо, - согласилась Аглая. - А все эти прокаженные и слепые, кто они?
        - Люди, - односложно ответило теряющее уверенность ВРЕМЯ.
        - Люди... - задумчиво повторила Аглая. - Мы тоже люди.
        - И вы - люди, - охотно согласилось ВРЕМЯ. - И вы - слепые.
        - Так мы играем? - спросила Аглая.
        - Нет, - ответило ВРЕМЯ. - Не сейчас. Еще не уточнены правила игры.
       
        Аглая понуро в одиночестве допила давным-давно остывший чай, сгребла карты в кучу и прилегла.
        Сна не было. Она попыталась представить себе стадо барашков, которых можно будет долго-долго считать по одному, пока их беленькие невесомые кудряшки не сделаются мягким облаком, подвешенным на крохотном гвоздике за звездочку, и на этом мягчайшем гамаке она не уплывет в царство сна.
        Барашки бежали и бежали в свой небесный загон, Аглая считала и считала их, одинаковых.
        Считала до тех пор, пока один из воображаемых барашков не уставился на нее своими выпуклыми мокрыми глазками и не затряс лобастой головой. На шее у него была подвязана красная атласная ленточка с большим медным колокольчиком. Барашек тряс головой, колокольчик звенел - все громче и громче... Звон становился нестерпимым, морда барашка все больше баранела и рогатела... Дзинь-дзинь-дзинь. Дзы-ынь.
        - Господи, кого еще нелегкая послала на мою голову? - пытаясь воткнуть штепсель в розетку, соображала Аглая.
        Наконец, справившись в потемках с нехитрым этим делом, подняла трубку. И - услышала...
        - Аглая?
        - Да.
        Она узнала голос. Мягкий, вкрадчивый…
        - Вас беспокоит Вульф.
        - Да, Вульф… Я узнала Вас.
        - Завтра в десять часов утра мы встречаемся...
        - В десять, - повторила Аглая.
        - Дела могут занять весь день.
        - Я приеду. В десять. До завтра!
       
        Десять ноль-ноль. Обшарпанная дверь стариковского особняка. В очередной раз одна и та
        же ассоциация - синагога в Венеции. Нищета, обмокрость и серость наружных стен, внутри - роскошь.
        Они, Вульф и Аглая, столкнулись на пороге.
        - Доброе утро, - слегка растерявшись, сказала она.
        Он ответил - чуть насмешливо:
        - Через порог не здороваются.... А вот сейчас - здравствуйте...
        - Какого черта он так смотрит на меня, - подумала Аглая, убирая прядь волос за ухо.
        - Пойдемте к моему автомобилю. Сейчас мы едем в Кейсарию.
        Петля скоростного шоссе, песчаные насыпи, виллы, виллы, виллы... Приехали. Ажурные пролеты арок, в нишах - мраморные скульптуры сияют холодом великолепия. Чугунные резные ворота открывает слуга - молодой эфиоп. Другой слуга открывает дверь машины. Аглая с достоинством выходит. Зелень, белизна и синева слепят глаза - глаза ничего не видят - кроме мозаичной дорожки под ногами - цветная лента орнамента - наконец - кончается - ступени...
        Вульф поддерживает ее под руку, спустя несколько мгновений она видит себя сидящей в огромном кресле, улыбающейся, что-то отвечающей сухопарому пожилому человеку в черном френче, наконец - оставшейся в одиночестве и рассматривающей диковинный модерн обстановки. Потом видит, как вкатывается столик с фруктами, винами... Следом за ним - другой, с серебряными супницами, соусниками... К еде она почти не притрагивается, вино не пьет, почему-то все время согласно кивает головой, опять остается в одиночестве, вдруг настораживается из-за каких-то слов вернувшихся и стоя разговаривающих мужчин.
        Те ведут беседу на языке жестов и одобрительных похлопываний, оба настроены благодушно, но вскоре вертикальные морщины на щеках хозяина становятся глубже, он задумчиво чешет уголок рта...
        Вульф садится на ручку кресла, в котором уютно расположилась Аглая, она слегка выпрямляет спину... Узкой сабелькой руки хозяин режет воздух, вонзая ноги в пол, быстро исчезает в тусклоосвещенном коридоре. Вульф остается сидеть.
        Аглая чуть запрокидывает голову и видит краешек четко очерченной ноздри и мрачно-темный глаз, зарешеченный ресницами. Сердце ее сжимается.
        Хозяин возвращается. Вульф встает, пожимает ему руку. Тот рассыпается в благодарностях. За что он благодарит Вульфа, Аглая абсолютно не понимает. За удачную сделку? Но даже если это была сделка купли-продажи, то проходила она явно не по общепринятым правилам... Хотя кто их знает, эти чужие правила…
        Половинки ворот сходятся за спинами отъезжающих, Вульф по-прежнему молчит, Аглая,
        разумеется, ничего не спрашивает. Едут. Пузатые горки "дорожных полицейских" ложатся
        поперек длинной машины, солнце сквозь затемненные окна ее кажется вычерченным по циркулю.
        - У нас впереди еще встреча, - говорит Вульф.
        - Хорошо, - отвечает Аглая.
        Мебель - скульптуры - фонтаны. Хозяин виллы, еще более роскошной, его толстая жена в пижаме. Вульф - любезный, утонченный, чуть ироничный. ...Он очень красив, этот Вульф... Довольно долго что-то объясняя собеседнику, он не смотрит на Аглаю, но она чувствует, что окутана его вниманием.
        Она сидит далеко, в уши ей льются потоки рассказов хозяйки о стоимости виллы, и оранжереи, и бассейна... Нет! она никак не может слышать, о чем говорят мужчины. Но каким-то образом знает, что те ведут речь о редчайшей книге шестнадцатого века, книга эта находится у Вульфа в коллекции, он не намерен ее продавать, но обмен - возможен... Что это за книга!? Неужели... Она была уверена, что все ее экземпляры были уничтожены, сожжены.
        - Уймись, а! - говорит Аглая маленькому зверьку - своему любопытству, - какая тебе разница!
        Но зверек крохотными лапками щекочет ей шею, грудь - он хочет знать, что это за книга. Аглае становится не по себе, из-под выреза платья она вытягивает бирюзовый талисман свой... Когда любуешься на загадочное плетение серебряных буковок и трогаешь пальцами камушки, всегда становится легче, лучше, мирская суета отступает...
        - Что это такое, что это за вещь? - вдруг засуетилась, заерзала в кресле ее собеседница.
        Мужчины повернули головы.
        - Это подарок. Талисман. Это - простое серебро... - недоуменно ответила гостья.
        - Какая славная вещь... - как живой тряпичный шар покатилась толстуха на Аглаю.
        Та резко откинулась назад, чтоб, не дай Бог, хозяйка не схватила бы ее украшение вместе с платьем, кожей и кровью.
        - Снимите, я хочу посмотреть эту вещь, - заявила хозяйка, гордо дернув подбородком
        в сторону молчащих мужчин.
        - Я приношу свои извинения, но человек, который мне сделал это украшение, просил никогда и ни
        при каких обстоятельствах не снимать его, - ответила Аглая, зажимая талисман в кулаке и видя одновременно, что мужчины поднялись и идут к ней.
        - Ну-ка, ну-ка, любопытненько! У Шушаночки моей очень изысканный вкус. Что это у вас там? - потянулся к ней хозяин виллы.
        Аглая беспомощно посмотрела на Вульфа. Его лицо... Его лицо вполне можно было привинтить к одной из бронзовых безмолвных статуй, стоящих в нишах, - разницы никто бы не заметил.
        Аглая растерялась, да так, что повела себя по модели, вовсе не свойственной
        ее независимой натуре. Она положила талисман к себе на ладонь и, протянув ее
        как за милостыней, поочередно поднесла к нависшим над ней лицам.
        Хозяйка схватила чужую вещь картофельными пальцами и начала ее крутить.
        - Это старинная вещь, - сказала она убежденно. - Вы говорите неправду. Вы лжете, моя дорогая.
        Аглая еще раз оглянулась на Вульфа. Бронзовая маска его лица протонировалась тонким
        слоем медного купороса.
        - Предатель, - с какой-то странной горечью сказала Аглая сама себе.
        Она посмотрела на обступившие ее фигуры и - вспомнила...
        Вот этот... Это он. Это он - в ее иерусалимском подвальном видении - грызя зубами мясо у ногтей - кожи уже не было, это он смотрел сопливыми глазами на девочку, которую насиловал старикан. Из маленького бледного ротики девочки текла густая пена, она корчилась на камнях в приступе эпилепсии, - а этот - смотрел... И дергался. Это он дергался.
        А тетка... Тетка тоже там была... Она стояла у стены... Она двумя отекшими руками все пыталась поднять свой огромный живот. Живот выскальзывал из рук, хлюпая жиром, она снова тащила его наверх...
        ...Аглая резко зажала талисман в кулак и столь же резко встала. Взметнулась. Взвилась.
        Фигуры из видения мгновенно спрятались в тела нынешних их хозяев, вернув им облик сегодняшнего дня: женщине - пеструю пижаму, которая была, очевидно, безумно дорогим брючным костюмом, а также испуганный взгляд, мужчине - брюки, рубашку, галстук и взгляд вороватый.
        Аглая села на место, попросила налить ей вина, нечаянно опрокинула бокал, но даже бровью не повела. Спросила разрешения закурить и незамедлительно, не дождавшись ответа, чиркнула зажигалкой. Блаженно затянулась, спрятала талисман, сказала:
        - Мне правда не велено ни при каких обстоятельствах снимать его. Не обессудьте, господа.
        Она еще раз посмотрела на Вульфа. Он тоже курил, дым из трубки окутывал его красивую голову...
        - Предатель, - неизвестно на что обижаясь, повторила она про себя еще раз.
        И ей очень захотелось покапризничать.
        Примерно через полчаса они уехали. Что было за эти последние полчаса, Аглая абсолютно
        не помнила: ни как прощалась, ни как провожали их столь нахально самообнажившиеся в ее светлой голове финансовые трюкачи.
        - Аглая! - позвал Вульф.
        Та медленно повернула голову. Море бросило ей в глаза россыпь яркой бирюзы.
        - Давай немножко прогуляемся, - продолжил ее спутник. - Я сам устал от этих людей.
        Аглая удивленно посмотрела на него.
        - Шушана очень экспансивная женщина, невыдержанная, но она действительно знает
        толк в настоящих вещах... .Также… дядя абсолютно не может передвигаться, а у него остались еще очень важные незавершенные дела с этими людьми...
        Он подал ей руку, она оперлась на нее.
        - Маршрут выбирай ты, хорошо, - улыбнулся Вульф.
        Почти всегда, когда Аглая приезжала в Кейсарию, она шла в театр. Театр, сооруженный при царе Ироде и сотни веков восторженно трепетавший, страстно содрогавшийся, неистово бушующий и, в конце концов, погребший все страсти в своих немых камнях, и сейчас был жив. Он был почти отреставрирован и совсем пуст, когда сюда приходила Аглая...
        Она всегда садилась на одну и ту же скамью и на сквозном ветре давно отгремевших оваций уносилась мыслями в беспощадно древнюю Иудею.
        - Идем в театр, - сказала Аглая, искоса глянув на спутника.
        В эту минуту ветер ничему и никому не подвластного Средиземного моря, как обезумевший от страсти ремесленник, нагло задрал подол Аглаиного платья. Она попыталась опустить подол - ветер грубо и жадно рванул его еще раз и еще... Кружась на месте, Аглая боролась с собственными юбками, летящими вслед за сильными невидимыми руками. Внезапно, как и появился, ветер с моря исчез, оставив тонкие вологодские кружева русской израильтянки в покое, опустив их до кончиков туфель.
        - Фу! - сказала Аглая, приводя себя в порядок. - Какой ветер!
        Внезапно развеселившись, она вспомнила, как ей совсем недавно захотелось покапризничать. Ну, или поиграть...
        К тому месту, где она всегда сидела - через арочный тоннель - по покатым серым булыжникам - по немыслимым слоям чужих следов - она шла с неким чувством предвкушаемого торжества.
        - Садись! - указала она спутнику на место в третьем ряду. Тот послушно сел. Она наклонилась к нему, обвила шею своей загорелой рукой, прильнула губами к самому его уху и тихо начала шептать:
        - Сейчас ты забудешь, что ты - это ты. Сейчас ты... Римлянин? Римский легионер? - заглянула она ему в глаза и тут же добавила, - Нет. Ты не так груб... Ты... Может, ты царь... Царь Соломон?
        Она присела рядом и, притворно умоляюще глядя в темные глаза, прошептала напевно-сладострастно:
        - Если ты царь Соломон, если ты так велик и могуч, как тебя славят... если даже крепкий
        ливанский кедр не сравним со стволом плоти твоей... если млечные потоки любви твоей заставляют плодоносить даже выжженные виноградники... Дай тайный знак неприступной царице - и она станет покорной рабыней сегодня...
        Вульф смотрел на пустое море, чуть удивленно приподняв брови.
        - Но... Но ты... Ты не оттуда... Ты был раньше... - продолжала Аглая холодно-отчужденно.
        - Ты был совсем раньше? - внезапно удивилась она. - Еще тогда? Этого не может быть...
        Это все давно умерло! Или... мне так показалось? Хорошо! Пусть будет так! Ты - оттуда.
        Из самых-самых... ветхозаветных... времен. И... И - просто мой любовник.
        Аглая, продолжая играть роль падающей сквозь время к своему счастью раненой
        голубицы, села у ног Вульфа на белый пыльный горячий камень, и не глядя на своего повелителя, обратив взгляд в дымящуюся от жара пустоту, заговорила, как-то пристанывая между фраз:
        - Я не могу остаться с тобой... Я больше всего на свете хочу остаться с тобой... но я
        не могу... Он ждет меня... И - дети... И все уже собрано в дорогу... Пастухи пригнали
        стада... И тюки навьючены на верблюдов... И сундуки заперты... Мы уйдем... Нам надо
        идти... Так велено... И мы уйдем... Сыпучие пески заметут следы наши... Но ты всегда
        будешь видеть в этой безводной пустыне мои следы… Душа моя остается здесь, в Ханаане...
        Аглая все больше и больше входила в образ. Вульф все пристальнее смотрел на барханно-желтое море.
        - Я сохраню твой подарок навеки... - почти срывающимся голосом говорила
        Аглая... - Эта… бирюза… твой талисман… переживет меня, она будет помнить силу... и... нежность... твоих рук, обтачивавших ее... Обнимавших меня... Ласково скользящих вдоль моего тела... Которое не ведало стыда в твоих объятьях... И не знало страха... И было чистым…
        Аглая повернулась и посмотрела на Вульфа глазами, напитанными темным золотом мечты.
        - Помоги мне подняться, - через минуту как-то чересчур сухо сказала она и протянула вверх руку.
        Вульф рывком поднял ее, на секунду прижав к себе... И тут же рухнул обратно - на
        квадрат белого камня: по ахилловым сухожильям опасной бритвой резанула боль.
        Аглая испугалась.
        - Что с тобой? - встревоженно спросила она. - Помочь?
        Вульф, упираясь побелевшим кулаком в камень, осторожно попытался вытянуть
        правую ногу. Лоб его покрыла испарина, глаза были жестоко сощурены.
        - Нет! - резко мотнул он головой.
        Аглая посмотрела на тяжело дышащее море, глубоко вздохнула и поднялась на одну ступень крутой лестницы вверх. Потом еще на одну...
        Ветер свистел, гуляя по каменным этажам бессмертной античности... Аглая была на самом верху амфитеатра, когда почувствовала неодолимое желание оглянуться. Она застыла от силы этого желания - страстного и пугающего. Такого … опасного. И - знакомого.
        Она стояла, оканемевшая, и не понимала, что с ней происходит. Ветер, жадно поцеловав ее
        в затылок, поднял легкие волосы к костру солнца и прижег огненной печатью полуобнаженную спину...
        - Ты выронила зеркало, - шепнул знакомый голос ей в самое ухо.
        Она обернулась. Действительно, на предпоследней ступеньке - стеклом книзу - лежало зеркальце, венецианский подарок мужа. Глянула на сумку - та была расстегнута. Опустила взгляд вниз: Вульф уже поднялся и, чуть прихрамывая, шел к ней.
        …Она не заметила паутинку трещин, покрывшую зеркальную гладь.
        Всю дорогу обратно какое-то смутное чувство тревоги не покидало Аглаю. Перешагнув порог своей квартиры, она первым делом прослушала автоответчик. Да, звонил муж. Сообщил, что на днях он подписывает новый контракт; уведомил, что на Ближнем Востоке жить небезопасно ( сегодня, например, в Яффо группа арабских подростков забросала камнями автомобиль: убит грудной ребенок, женщина ранена, ее брат при смерти); передал привет тетушке с дядюшкой и, наконец, настойчиво рекомендовал получить визу и как можно быстрее.перебираться в Америку, к нему. Он - ждет.
        Сообщение Аглаю расстроило.
        В ее планы вовсе не входило ломать ногти, развязывая тугой узел отношений с мужем,
        а оставлять все как есть... А что есть?
        А что - было?
        Было… Был странный изгиб времени позднего лета. Был август. Была тоска. И не было никого рядом. Одиночество холодными каплями дождя барабанило по раскрытому зонтику.
        Порывами мокрого ветра било в лицо. Унылым пейзажем застилало глаза.
        Она вошла в маленькое кафе, мокрая, несчастная. Кофе подали отвратительный, в темное окно смотрел безразличный глаз желтого фонаря, и нагло забарабанил вдруг усилившийся косой дождь.
        Как давно это было…
        В ее жизни, как и в кафе, было безлюдно. Только в углу, за шатким столиком, сидел какой-то мужчина и с жадностью читал толстый журнал, делая отметки на полях.
        Она наблюдала за ним, долго, с интересом.
        Он, поедая текст глазами, восхищался, тут же разочаровывался, вновь воодушевлялся. Потом выхватил салфетку, долго в карманах искал ручку, нашел, начал что-то записывать лихорадочно.
        Она, направляясь к выходу, мельком глянула в его сторону. Распущенный узел галстука, отсутствующий взгляд…испещренная формулами бумажная салфетка на столе… И - нимб над головой. Так ей показалось тогда.
        Она шагнула в темный провал августовской ночи, пересекла мостовую, ступила на дорогу…
        Свет - слепящий свет фар. Визг - истошный визг тормозов. Боль.
        Только потом она поняла, что боли - не было. Был фантом, страх. Широкая блестящая машина успела сделать резкий зигзаг и изчезла в мокрой стене дождя.
        Он, мужчина из кафе, вызвал такси, отвез ее, перепуганную, к себе домой, сварил вкусный-вкусный глинтвейн, укутал ноги чем-то теплым… Она осталась у него в ту ночь…
        И еще на долгие годы.
        С ним ей было хорошо и спокойно. Она не сразу поняла, насколько это тяжело, когда просто хорошо и просто спокойно. И - нет детей…
       
        Фаруда, узкая, как лезвие складного ножа, склонилась над медным тазом. Острой костяной палочкой она чертила треугольные знаки на ступнях Вульфа, погруженных в воду, и шептала слова древнего умершего языка. Потом разогнулась, достала из кожаного мешочка, висящего на груди, щепотку бурого порошка, бросила в воду... Вульф вскрикнул. Старуха начала зачерпывать воду пригоршням из таза и выливать осторожно в медный кувшин с длинным, расширенным кверху горлом. Шептать она не переставала, время от времени поглядывая в изможденное болью лицо, видя в нем те же резкие черты, те же родовые приметы, что у Старика и его брата - барона фон Либенштайна.
        - Фаруда, - тихо позвал ее Вульф.
        Она продолжала свой монотонный ритуал.
        Вульф откинул голову на спинку стула и как будто заснул.
        Кувшин наполнился. Из кармана фартука служанка достала ржавый огромный
        гвоздь и, трижды нарисовав им в воздухе спиралевидный знак, бросила в кувшин - острием вниз.
        - Фаруда, - еще раз позвал ее Вульф, не открывая глаз. - А что с той престарелой, у которой я купил часы? Она жива?
        - Жива, - односложно ответила служанка.
        - Ты ей отнеси денег, я дам.
        Фаруда молчала.
        - Ты сделаешь, как я хочу? - просяще спросил Вульф.
        - Нет! - жестко ответила старуха.
        - Почему? - чуть расслабляя напряженное тело, из которого начала уходить боль, прошептал он.
        - Почему я должна относить ей деньги? - взвилась Фаруда. - Она на них ничего не купит - у нее все есть. Она их не сможет никому отдать - у нее нет никого. Она сгноит деньги, засунув между ног.
        - Откуда она знала про то, что дни сочтены?
        - Оттуда, откуда все знают, когда видят Смерть.
        - А ты... Ты... видела... когда-нибудь.
        Служанка взяла кувшин и направилась к двери, плотно закрыв ее за собой.
       
        Придя на кухню, где стояла угрюмая мебель и жили духи, она открыла дверь резного дубового буфета. Неся впереди себя кувшин, вшагнула в темноту пахнущего плесенью и ведущего куда-то под землю коридора.
        Она шла минут десять вниз, потом еще дольше поднималась по сырым ступеням. Ступени
        с чавканьем поглощали узкие следы, мрак слизывал еле слышные шорохи. Наконец Фаруда оказалась в доме, на разрушенных стенах которого сидели кошки и лунные блики. В провалившемся углу одной из комнат острой лопатой она вырыла ямку и вылила туда ровно половину воды из кувшина, шепча одними глазами какое-то заклятье.
        Белая тень отделилась от противоположной стены, вонзенной одним краем в густое
        беззвездное начало ночи. Отделившись, тень осталась стоять на месте. Она, бесплотная,
        слабо шевельнулась и - ожила.
        Фаруда, стоя на коленях спиной к гостье, договорила заклинанье до конца, забросала
        ямку руками, медленно выпрямилась и, не оборачиваясь, спросила:
        - Это ты?
        Легкое дыханье прикоснулось к закрытому платком затылку ливийки.
        - Ты можешь еще подождать?
        - Могу, - ответила Смерть голосом вместо дыханья. - Я все могу.
        - Ты ...подождешь?
        - Я не жду, я или прихожу или не прихожу.
        - Ты придешь за ним?
        - Приду - я всегда прихожу, - ответила Смерть.
        - Я спрашиваю, придешь ли ты, когда он так молод.
        - Для меня возраст не имеет значения. Мне - все равно.
        Душный воздух сентябрьской ночи вялыми безвольными пластами ложился на каменные
        полуразбитые квадраты пола и вжимался в них, содрогаясь от падающего холода.
        Фаруда знала, что нельзя поворачиваться.
        Но она знала и другое.
        Она знала, что гостья из стены... Смерть... скучающая посланница земных Концов… могильная пророчица и беспрекословная исполнительница собственных приговоров... имеет одну... слабость.
        ИНОГДА ОНА ЛЮБИТ ИГРАТЬ НЕ ПО ПРАВИЛАМ.
        И чем смелее игрок, тем он неуязвимее, и тем большего он может добиться. Разумеется, что на время.
        Фаруда медленно повернулась и плеснула в стену остатки воды из кувшина.
        Стекающие со стены щупальца колдовской воды рисовали на стене знаки...
        - Знаки удачи, - читая их, прошептала Фаруда.
        На мгновенье низко висящий янтарный камень луны покрылся яркой лазурью
        и мертвые камни разрушенного дома шевельнулись, сдвинутые молодым женским смехом развеселившейся Смерти.
        Обессилевшая Фаруда присела на ступеньку и тихо затянула тягучую благодарственную песнь на понятном только ей одной языке.
        **
       
        Аглая достала шкатулку, кучей вывалила на стол цепляющиеся друг за друга сережки, перепутанные бусы, кольца, перстеньки и браслеты и принялась за работу.
        Распутала бусы. С трудом, но распутала. Бусы - не кармические завязки. Начистила обручальное кольцо, которое никогда не носила, разве что в первый-второй год замужества. Вспомнила как муж дарил подарки. Усмехнулась. Померяла колечко. С вздохом отложила в сторону. Дорогие подарки других мужчин, которые тоже мечтали когда-то надеть на ее безымянный пальчик простой золотой ободок, чистила не так тщательно, поскольку не любила их. И тоже - не носила.
        Уложив украшения обратно, она отодвинула от себя костяную шкатулочку и сняла талисман.
        Увесистый серебряный квадрат его с двумя крепежными дужками положила в центр ладони. Знаки, вырезанные по углам, по форме чем-то напоминали бобы, только очень узкие. Бобы" были словно живые и каждый раз, казалось, меняли не только контуры, но и месторасположение, то приближаясь, то отдаляясь от вмонтированных в центр талисмана трех бирюзовых пластин разных оттенков.
        Сами пластины были инкрустированы золотыми, направленными в противоположные стороны спиралями, а на обратной стороне талисмана плотными рядами, как небесные воины, лучились тонко выгравированные буквы древнееврейского алфавита.
        - Серебряная пластина, дужки... Окно в залежи легенд и загадок... Два искривленных временем до неузнаваемости вопроса... - шептала Аглая. - Знаки - сквозные. Что они значат, почему так подвижны в своей неподвижности? Так не бывает!
        Бирюза. Синяя, обнажено чистая. Как небо в раю для двоих.
        И эти золотые ниточки-спирали - это тоже символ. Чего? Почему они так струятся вслед себе и - навстречу?
        И - буквы, еврейская тайна, неразгадываемая до конца загадка. Алеф - летящий к неземным солнцам божественный дух. Бет - творящая мир сила. Гимель - путь постижения.
        Алеф, бет, гимель… - корни жизни, корни душ, сплетенные воедино…
        Никогда ничего ни понять, ни даже прочитать Аглае не удавалось, несмотря на приличное знание иврита и некий набор эзотерических знаний. Сам Юрка ни разу ни на один вопрос по поводу талисмана не ответил. Только вот на днях сказанул что-то. Маловразумительное... Про миры и про женщину какую-то... Бред!
       
       
        Утром, перемерив одно платье за другим, Аглая с удивлением поняла, что ее гардероб давным-давно требует обновления. Выдвинула ящик с нижним бельем. Переворошила нежно пахнущий ворох... Что-то ее насторожило. Она заглянула еще в один ящик, в другой и поняла, что жилец Алик, убравшись к едрене фене, вместе со своим скарбом прихватил ее трусики. Те самые, в которых она была, когда нечаянно решила, что ей для тонуса нужен мужчина. Никакого тонуса не случилось, а теперь вот - и трусов нет. Между прочим, с бельгийскими кружевами.
        - Фетишист несчастный! - сказала Аглая, задвигая ящики коленкой.
        Сомнабулически бродя по пустой квартире и умиротворяя себя изо всех сил, она вдруг почувствовала, как льющийся из окон свет распрямляет ей плечи и осторожно лепит невидимые крылья. Н