Михаил Кагарлицкий
ЖАЛОСТЬ
Это был один из лучших его учеников. Он послушно и прилежно вглядывался в очертания вертящегося глобуса, старательно выводил буквы, и с благоговейным трепетом перелистывал страницы учебников. Иногда он смотрел на учителя и в его взгляде возникала жалость. "Зачем же так утруждать себя?" - читался немой вопрос в этих светло-серых глазах.
И однажды, года через три, он задал его вслух. Учитель отвечал долго и несколько суховато, он любил ученика, вопрос казался ему глупым и чувство досады тяготило мысли. Ученик слушал его, почтительно склонив голову.
Из школы они ушли почти одновременно. Ученик закончил ее, а учителю объяснили, что важно не только нести культуру и знания в массы, но и уметь защищать эти массы от происков врагов. В его новый кабинет почти не попадали лучи солнца...
...за ним пришли на работу. Обычно приходили домой. "Фактор внезапности," - догадался он. Их было трое. Третьим, у самой двери, стоял его ученик. Он не удивился увидев его, когда-то он сам рекомендовал мальчика на эту работу.
От него требовалось немного - подписать Показания. Будучи человеком осведомленным, он понимал, что его подпись на отпечатанных на машинке листках не имеет большого значения ни для него самого, ни для людей, о которых шла речь в протоколе, зато может избавить от лишних страданий. Но подчиняясь
какому-то внутреннему упрямству, свойственному людям Азии, он продолжал настойчиво отвергать предъяв-ляемые ему обвинения, чем вынудил следователей обратиться к иным методам дознания.
Били двое. Особенно усердствовал его бывший ученик. Трудно было представить, что в таком худеньком, тоненьком теле могло скопиться столько силы. Удары были точны и размеренны. После каждого из них хотелось плакать. Больше всего болели сломанные
зубы. Каждый раз, когда он открывал рот для вздоха, они отзывались резкой мучительной спазмой. Можно было дышать носом, но ноздри были забиты кровью.
На лице бывшего ученика, как ни странно, отражалась все та же, стародавняя жалость. "Как вы могли пойти против народа, отец?" - шепотом спросил он перед очередным ударом. Учитель не стал ему отвечать, да и не смог бы, если бы даже и захотел. За все это время он не сказал ни одного слова.
После его часто мучил один навязчивый сон: он на рынке, проходил мимо зазывал, предлагающих гранаты, берет горсть сочных зерен, легко отправляет их в рот и тщательно жует, испытывая радость от сладкого сока. Потом, не торопясь, выплевывает ядрышки и, в конце, вместе с разжеванными белыми косточками, изо рта, один за другим, вываливаются и остаются на ладони его зубы: без боли, без крови, без каких-либо ощущений. Их становится все больше и больше, а он ничего не может сделать...
В лагере ему жилось сравнительно хорошо. По недосмотру какого-то писаря он попал к уголовникам и те, как могли, оберегали его от тягот лесоповала, радуясь его экзотической с их точки зрения внешности, а пуще всего невнятной речи. Проще говоря, он служил в бараке чем-то вроде шута - самая простая его фраза вызывала у поднаторевших в законе громил взрывы гомерического хохота. Глупо было сетовать на судьбу и оставалось принимать ее как должное.
После пятьдесят третьего года его реабилити-ровали, и он вернулся домой. Из-за отсутствия дикции он не мог быть учителем и занимался всякой надомной работой. Благо, на Севере он кое-чему научился. Жил он по старому адресу, и каждый день, проходя по улице на базар, встречал спешащего на работу, своего бывшего ученика. Тот, завидев учителя,
почтительно кланялся в приветствии, прижимая правую руку к груди. Но самое страшное, что в его глазах была жалость.
Объявления: