А.Хаенко
КОМНАТА СМЕХА
Глава 11. Спятивший клоун
- Красота, среди бегущих первых нет и отстающих, - бубнил Гриша себе под нос и бодро шлепал голыми пяткам по рыжим плиткам пола. Они излучали космический холод и рождали полную иллюзию бега по льду, который в этой стране можно встретить разве что во чреве рефрижератора. - Бег на месте общепримиряющий! - с повышенным энтузиазмом выкрикнул он и, тяжело дыша прокуренными легкими, перешел на шаг.
Вот они, банальные чудеса ближневосточной зимы: в квартире, отсыревшей за четыре дня беспрерывного ливня, стоит полярная стужа, а за окном полыхает дивное, чуть ли не летнее утро. Он вышел на крохотный кухонный балкончик и, зажмурившись, подставил лицо бархатным лучам белесого солнца, наполовину вынырнувшего из-за полотняного тента пиццерии. Внизу, во дворике, лаково блестели зеленые опахала приземистой пальмы, ломились от розовых цветов неведомого названия кусты и совсем уж нереальным видением смотрелось крохотное апельсиновое деревце, набитое оранжевыми плодами, словно новогодняя елка.
В первую здешнюю зимовку Гриша никак не мог привыкнуть к этим мгновенным чередованиям холода и жары, дождя, града, ломающего деревья, и золотого морского пляжа с резвящимися в волнах белобрысыми туристами из Скандинавии. Но на календаре значилось 7 января 1995 года - дата, напоминающая о том, что эта израильская зима в его жизни уже третья по счету. Стало быть, удивляться чему-либо представлялось делом глупым и почти неприличным...
Тишина в рамат-ганских дворах стояла почти кладбищенская. Лишь где-то, кварталов за пять, одиноко завывал "амбуланс", беспрепятственно проносясь по вымершей солнечной улице.
- Ш-шшабат! - прошипел Гриша, со скрипом в позвонках делая наклон вперед и с трудом дотягиваясь кончиками пальцев до выщербленного пола. - Спят евреи темные, солнцем опаленные...
Он с сожалением покинул прогретый солнцем балкончик и снова окунулся в сырую мглу своего жилища. Дверь, ведущая в салон, была прикрыта неплотно, и через длинную щель виднелась разметанная тахта, где среди нагромождения одеял и пледов светилась взлохмаченная рыжая шевелюра. Из прочих Светкиных компонентов на свет божий выглядывала лишь маленькая розовая пятка. Но и ее одной хватило, чтобы Гришино настроение поднялось еще на пару градусов.
Он сложил ладони рупором и протрубил сигнал, памятный по счастливому пионерскому детству:
- Вставай, вставай! Постели заправляй! Тра-та-та-та! Тра-та-та! Тра-та-та! Та-та!..
Света повернулась на левый бок и хмуро уставилась на него припухшими сонными глазами.
- Ты что, окончательно спятил от своей водки? - недовольно спросила она, вытащив на поверхность худые бледные руки и закидывая их за голову. - Могу я хотя бы в единственный свой кровный выходной выспаться досыта?! И вообще - пошел вон! Я с тобой не разговариваю...
Гриша в ответ жалобно заскулил, опустился на корточки и с урчаньем вполз в комнату на четырех конечностях.
- Ну извини! Признаю себе полной и окончательной свиньей, - виновато молвил он и пристроил подбородок на краешке постели. - Больше пить не буду! Так много...
- А шляться по ночам неизвестно с кем будешь?
- Неизвестно с кем - ни за что!
- Ты еще издеваешься, скотина?!
- Нет, нет! - поспешно завопил Гриша, изображая сзади при помощи левой руки виляние хвоста. - Ни с кем шляться не буду! Честное слово...
- Ладно, - милостиво произнесла Света, толкая его в щеку узкой заячьей ступней. - В последний раз прощаю. Целуй ножку, паршивец!
Он жадно ухватился за худую щиколотку и провел кончиком языка по прозрачной кожице на "косточке".
- Дурак, щекотно! - нервно хохотнула она, извиваясь на простыне.
- То ли еще будет! - хрипло заорал Гриша и с торжествующим воплем запрыгнул на постель, куда не был допускаем уже целую неделю.
- Боже, как я устала от этой жизни! - шептала Света, медленно путешествуя указательным пальцем по его лбу, ложбинке между бровей, кривоватому носу, полураскрытым губам и колючему подбородку. - Третий год без отпуска. И это после уборки чужих квартир, ослиной упаковки ботинок на конвейере, беготни с посудой между столиками! Как вспомню эти наглые рожи со слюнявыми губами... "Не желаешь ли, мотек, отведать чашечку кофе у меня на квартире?" У, твари толстозадые! Знаешь, Гришка, у меня до сих пор от слова "мотек" локти начинают чесаться...
- Ну, ты, слава Аллаху, уже больше года сидишь в приличном офисе, тюкаешь на компьютере и получашь нормальное жалованье! - вяло откликнулся Гриша, лениво следя из-под полуприкрытых век за солнечным зайчиком, дрожащим на потрескавшейся белой стене.
- Да, конечно, работать секретаршей лучше, чем мыть посуду в фалафельной. Но я, в конце концов, не для того сюда приехала, чтобы превращаться в накрашенную куклу в черных колготках при сексуально озабоченном адоне Гольдберге.
- А ты натягивай другие колготки. Когда на тебе черные, я тоже не могу сосредоточиться...
- Представь себе, он категорически против! "Гверет Ора, черное так идет к цвету ваших волос. Я бы очень просил вас не менять гамму..."
- Почему "Ора"?
- Дебил! Ты когда-нибудь начнешь учить язык? Ора - это как раз и есть на иврите Света. От слова "ор"...
- Что ты меня бодаешь! Русский язык - моя специальность. Ремесло, кормящее меня... И потом, как я могу овладеть ивритом, если целыми днями говорю и пишу по-русски?
- "Кормящее ремесло"... Да ты и двух тысяч не зарабатываешь своей писаниной! Мне тоже, может, хотелось бы работать по специальности...
- Слушай, давай не будем начинать все сначала. И без того целую неделю кидались друг на друга. Кстати, никто не мешал тебе закончить компьютерные курсы и поступить графиком в газету.
- Ага, сидеть с утра до ночи за две с половиной тысячи! Спасибо, не надо.
- Так чего же ты хочешь, несчастная! - куражась, заорал Гриша и, скорчив свирепую физиономию, сжал руками ее тонкую шею с пульсирующей жилкой.
- Счастья хочется, Гришечка. - Эту фразу она произнесла без всяких ужимок, тихо и печально глядя ему в глаза.
Гриша забыл про роль венецианского мавра и уселся на простыне по-турецки.
- На свете счастья нет, - наставительно продекламировал он, гладя ее по головке, как ребенка, - но есть покой и воля...
он уже разогнался с чувством процитировать в полном объеме весь пушкинский шедевр, но ему помешал длинный и наглый звонок в дверь. Кто-то стоял у порога и тупо, без остановки давил пальцем на пластмассовую клавишу.
- Что за идиот явился? - прорычал Гриша, от спешки никак не попадая ногой в штанину джинсов. - Сейчас удавлю гадину...
Наконец он справился с окаянными штанами и под непрекращающуюяся истерику звонка, тихо матерясь, подлетел к двери. Замок скрипнул, и в образовавшемся проеме показался Пиночет в черной жокейской шапочке и зеркальных очках. Он молчал и с каменной мордой продолжал давить на звонок. Рядом, не обращая внимания на происходящее, стоял, привалившись к стене, Гном и задумчиво читал толстую черную книгу.
- Вы чего, рехнулись? - поинтересовался Гриша и спихнул Пиночетову руку со звонка. - Накушались, что ли, с утра? Сегодня, к вашему сведению, шабат, и мы, как порядочные израильтяне, предаемся заповеданному покою...
- Сегодня суббота. А рехнулся именно ты! - сурово процедил Пиночет.
Он легко отодвинул Гришу и пружинистым шагом проник в прихожую.
- Коля, - бросил он через плечо, - мы вчера договаривались с этим недоноском ехать по грибы?
- Договаривались, - сонно ответил Гном, не поднимая глаз. - В десять утра он должен был стоять со своей бабой возле банка "Дисконт".
- Мать честная! - Гриша звонко хлопнул себя по лбу. - Братцы, бейте меня. Совсем забыл, идиотина!
- Приветик! - сказала Света, просовывая в прихожую лохматую голову. - Что за налет на квартиру лояльных граждан правового государства? Почему дверь открыта? Ты что там, Гном, ТАНАХ изучаешь?
- Пожалуйста, явилась женщина и моментально задала три дурацких вопроса! - развел руками Пиночет. - А на самом деле спрашивать должен только я. И вопрос может быть лишь один: какого хрена вы спите, когда вас на улице ждут две машины, полные людей, чтобы ехать в лес для сбора грибов?
- Гришка, ты что, с ними договаривался? - свирепо спросила Света.
- Да, - виновато молвил тот.
- А почему мне не сказал?
- Забыл. Прости подлеца...
- Нет, Рывкин, ты все-таки урод! Мне же еще нужно принять душ, собраться, накраситься...
- Короче, через пятнадцать минут ждем вас в машине! - хорошо поставленным командирским голосом бросил Пиночет и походкой терминатора вышел на лестничную площадку.
- За мной, придурок, - приказал он и щелкнул Гнома по лбу.
- До свиданья, господа, - раскланявшись, бесцветно произнес тот и, не прерывая своего занятия, принялся спускаться вниз по лестнице.
В середине восьмидесятых годов, когда Гриша пристрастился слушать по вечерам "Голос Израиля", он частенько пытался мысленно вообразить эту страну.
Версию, многие годы разрабатываемую телевизионной программой "Время", отметал с негодованием. Там "сионистское логово", как правило, фигурировало в качестве лишенной зелени, выжженной каменистой местности, покрытой мрачными полуразрушенными бараками. Среди этих преземистых строений, сплошь расписанных революционными палестинскими лозунгами, пригнувшись, сновали крючконосые автоматчики, в которых малолетние "патриоты", обмотанные крапчатыми косынками, вдохновенно метали крупные булыжники. Иерусалимскому радио верить на сто процентов он тоже не решался. Ибо оно живописало картину диаметрально противоположную, с местечковыми интонациями вещая сквозь визг глушилок о счастливом, наполненной духовными исканиями, бытие еврейской державы, которой не хватает до полного счастья одной мелочи - переселения туда трех миллионов узников из советских социалистических застенков. В конце концов Гриша решил считать Обетованную землю чем-то средним. Она, по его предположениям, была достаточно гола и пустынна, но местами имела озелененные оазисы, где сносное цивилизованное существование представлялось теоретически возможным...
Когда пиночетовская "хонда" миновала последние дома какого-то поселка близ Рамле и понеслась по полупустой трассе, слева от которой бежали ровные малахитовые рядки виноградников, а справа началось поросшее соснами предгорье, Гриша только усмехался, вспомнив свои давние опасения, что приедет в пустыню. По крайней мере сейчас, в эту солнечную январскую субботу, страна напоминала рай. Двадцать три градуса тепла, неправдоподобно синее небо, запах влажной земли и еще не просохшей хвои, бьющий в ноздри из раскрытых окон машины, которая летит по дороге с великолепным покрытием и яркой разметкой.
- Хорошо, - Света привалилась к Гришиному плечу и выставила наружу ладонь, защищаясь от тугого воздушного потока. - Вот так бы ехать и ехать целый день...
- Ерунду порете, мадам! - сверкнул очками в зеркальце Пиночет. - Нам, наоборот, следует как можно быстрей прибыть в этот так называемый лес, чтобы хоть немного грибков досталось на нашу долю.
- После таких дождей грибов должно быть тьма! - оптимистически заявил Гриша.
- Грибов много, - согласился Пиночет, - но нашей русской братии гораздо
больше. Они же, как саранча. Высаживают десант еще до рассвета и прут по лесу цепью. Как немцы в совковом кино! После них искать что-то - голый номер. Верно, Коля? Опять зачитался парень. Гном, проснись, замерзнешь!
Гном вздрогнул, оторвал взгляд от книги и, поправив очки, решительно заявил:
- Нет, Витя, сегодня я спиртное употреблять не намерен!
- Ну и слава Богу! - подал голос дремавший до этого Штуц.
Пиночет толкнул Гнома локтем в бок, оглушительно заржал и так газанул, что Светина ладонь сразу озябла на ветру.
К часу дня они, всласть набродившись по пологим каменистым склонам и напрыгавшись по белесым, с прозеленью мха, библейским валунам, вышли на солнечную лужайку с видом на полосато засеянную долину.
- Все, ноги не ходят! - простонал Марик, поставил на коричневую хвою пластмассовое ведерко с грибами и навзничь растянулся рядом с ним. - Или дайте чего-нибудь пожрать, или пристрелите...
- Ну ты, служитель Мельпомены! - хихикнула Жанна и поставила на грудь упавшего весьма соблазнительную, упакованную в белоснежную кроссовку и тугую лиловую лосину ножку. - Рано проголодался. Грибов-то всего полведерка.
- Во-первых, дорогуша, музе я прислуживал, увы, лишь в прошлой жизни, - прищурив один глаз, ответил Марик, тихонько поглаживая Жанну по спелой, выпуклой икре. - Да и не той вовсе, которую вы изволили упоминать, а Талии! Ибо имел честь паясничать в театре оперетты...
- Отстань от него, - хмыкнул Гриша, опускаясь рядом на теплую хвою. - Он актер. Его место в буфете...
- А я любил раньше ходить в оперетту, - со зловещей улыбкой произнес Пиночет, плюхаясь неподалеку. - У меня даже балеринка один раз была из областной музкомедии.
- А балеруна не было? - поинтересовался Гриша.
- В каком это смысле? - насторожился Пиночет.
- А это тебе Светка может растолковать. У нее по этой части богатейший опыт...
- Заткнись, дубина! - прошипела Света и дала ему подзатыльник. - Ты у меня сегодня договоришься.
После десятиминутного перекура и трепа все сошлись на том, что грибную охоту пора сворачивать и приступать к пикнику на свежем воздухе. Пиночет с режиссером отправились к машинам за припасами, а остальные шесть грибников переместились ближе к краю лужайки, где чисто по-израильски был сооружен длинный деревянный стол со скамейками, мусорным баком и утоптанной площадкой для мангала.
- Здесь, конечно, замечательно, - сказала Жанна, присаживаясь на зеленую скамью, - но это, господа, не лес, а псевдомаслята в наших ведерках - не грибы! Вот, помню, у нас под Минском...
- Понеслось! - протянула Эллочка, присаживаясь рядом с подругой. - Давай сейчас начнем вспоминать все совковые природные красоты. Поля бескрайние, моря безбрежные, вершины заснеженные... Сама ведь говорила, что в вашей Белоруссии после Чернобыля зайцы с двумя головами скачут!
- Это верно, - жалобно вздохнула Жанна. - Но все равно, так хочется в настоящий лес.
- Думаешь, я по своему Питеру среди этой арабятины не скучаю? Молчи уж...
- А я, представьте, не скучаю ни по Москве, ни по тундре! - с неожиданной злостью заявил Гном и грохнул своей черной книженцией по столу. - Как бы меня туземцы ни ставили раком, но здесь я человек, а не "жид пархатый". Хочу - на стройке вкалываю, хочу - стихи пишу. И ни одна падла не требует у меня штампа о прописке и справки с места работы! И право издать книжку я уже ни у кого на коленях выпрашивать не должен.
- Конечно, - хмыкнула Жанна. - Чего выпрашивать? Плати пять тысяч, получай свои триста экземпляров и...
- И засовывай их себе в задницу! - со смехом закончил Гриша. - Потому что все равно - это эмиграция. Как ее ни называй. И никому ваша говеная русскоязычная поэзия не нужна. Подписали двадцать сборничков приятелям и родне, послали столько же в Россию, в родимый Мухосранск... А где остальной тираж? Вот он, в углу сырой меблирашки. Стопочками стоит!
- Пусть стопочками стоит! - заорал Гном, срывая очки и брызжа слюной. - Не хочу я ни денег, ни гонораров! Что, Хлебникова кормило сочинительство? Мандельштама грело? Хрен моржовый! Дайте мне спокойно самовыражаться и жить, не спрашивая на это разрешения! Дайте, и я ничего больше не попрошу!!!
- Ты, Гном, что, сырых грибков уже поел? - спросил Пиночет, опуская на землю сумку, мангал и мешок с древесным углем. - Чего орешь? Не иначе опять какой-нибудь дряни начитался. Вот что за манускрипт ты третий день мусолишь?
- Коран, - буркнул внезапно угомонившийся Гном.
- Что?
- Ко-ран! Не слыхал про такое произведение?
- Чтоб ты, Коленька, здоров был!
- И тебе, Эдик, тем же концом по тому же месту...
Если бы через полтора часа всю их компанию засняли на видеокассету и прокрутили где-нибудь в Ростове-на-Дону, то и самый проницательный зритель не догадался бы, что происходящее имело место быть в пятидесяти километрах от Иерусалима. Угли в мангале едва дымились и уже подернулись сединой пепла. Сбоку валялось десятка полтора шампуров с прилипшими к ним аппетитными луковыми корочками. Застеленный газетами стол отчетливо напоминал картину Васнецова с изображением Игорева побоища: в центре батарея водочных бутылок и прозрачных емкостей со "Спрайтом" и "Кока-колой" , а вокруг - пластмассовые баночки хумуса, одноразовые тарелки с нарезанными овощами, охряные дынные шкурки, гора разломанных пит и кучки местных соленых орешков.
Дамы возлежали на пледах, греясь на солнышке и слушая театральные байки Марика. Гном в позе андерсеновской Русалочки сидел на сером валуне у края лужайки и неподвижно глядел на голубоватую горную гряду по ту сторону долины. За столом остались лишь трое "твердых искровцев": Гриша, кинематографист Штуц, наслаждающийся временным безбрачием, и всегда бьющийся до последней капли водки Пиночет.
- Вот ты, Боря, предположим, режиссер! - хрипел Пиночет, пытаясь кончиком ножа вытащить из своего стакана упившегося водкой комара.
- Почему же "предположим"? - сходу обиделся Штуц. - Я, между прочим, почти пятнадцать лент в Союзе снял...
- Да это я так, фигурально... Я к тому, что снять бы тебе кино о моей жизни. Можно такой сюжет накрутить, что в Голливуде от зависти удавятся!
- Я игровое кино не снимаю.
- А какое еще бывает? - искренне удивился Пиночет, отправляя очищенное от насекомого зелье в свою зубастую пасть и занюхивая громадным золотым перстнем-печаткой.
- Всякое бывает, - неохотно ответил Штуц, с сомнением глядя на свой стакан, - документальное, учебное, анимационное... Ханыжное еще бывает. Вот Гришка по нему большо-ой специалист!
- Одни творцы вокруг, - зевнул Пиночет. - Гном стихи полоумные кропает, в которые ни одна тварь не врубается, Гришка в газетах острит тупым концом, Марик монологи произносит. В перерывах между погрузкой мебели... Ты рекламу печенья снимаешь. Гений на гении. Плюнуть не в кого! Вон из лесу какое-то очкастое мурло с ведерком вылезло. Падла буду, он тоже либо романы пишет, либо на скрипке пиликает!..
Гриша и Штуц лениво повернули головы по направлению указующего пальца собутыльника и действительно обнаружили медленно бредущего в их сторону толстенького лысого человечка в круглых обезьяньих очках.
- Самое смешное, Григорий, что этот мафиози прав! - ухмыльнулся режиссер. - К нам приближается не кто иной как Глеб Толстой.
- Кто? - спросил Гриша, чувствуя приближение приступа неодолимого хохота.
- Толстой. Глеб Николаевич. Редактор новой русскоязычной газеты...
- Зови его сюда! - оживился Пиночет. - Пусть у нас тут будет ясная поляна...
Впоследствии Гриша тысячу раз проклинал тот миг, когда он поддержал предложение Пиночета и способствовал тому, что Боря Штуц окликнул близорукого грибника и пригласил к их растерзанному бивуаку. Именно тогда под пьяные восклицания и казарменные шутки Пиночета новый знакомец, поблескивая очками, шепнул ему на ухо:
- Вы знаете, я постоянно читаю ваши материалы. На днях собирался вам позвонить и сделать весьма интересное предложение. Так что, можно сказать, наша встреча на этой поляне является перстом судьбы...
- Я вас интересую в качестве автора? - спросил Гриша, изо всех сил стараясь придать своему лицу трезвое и пристойное выражение.
- Мне нужен помощник. Ответственный секретарь для новой газеты. Человек, искушенный не только в журналистике, но и в художественной литературе...
- В связи с чем?
- В связи с тем, что это будет не простая газетенка, каких здесь уже чуть не полсотни.
- В чем же будет выражаться ее специфика?
- Можете судить даже по названию. Она будет называться "Литературный реванш"...
Вечером того же дня Гриша и Света чаевничали за кухонным столом и дискутировали с жаром депутатов кнессета.
- Ты просто старый облезлый козел! - кричала она, со стуком ставя чашку на столешницу. - Вон, все виски седые, а до сих пор не понял, что ни с того, ни с сего заманчивые предложения делают только жулики! Сам же говорил, что любая новая русскоязычная газета, организованная без участия туземной мафии от прессы, никогда не пробьется в распространение...
- Да, это так. Но этот "граф" клянется и божится, что у него джентльменское соглашение с одной из фирм-распространителей. Мол, им нужно будет отвалить тридцать тысяч баксов, и они запустят любое издание на всю катушку по всем торговым точкам от Кацрина до Эйлата.
- Тридцать тысяч долларов! - хохотнула Света. - Это ж больше девяноста тысяч шекелей. Где этот плешивый колобок собирается взять такие деньги?
- Говорит, что эту сумму обещал дать дядюшка из Канады...
- "Дядюшка из Канады"! И ты веришь в эти детские сказки?
- Послушай, какая нам разница, где он собирается взять эти бабки? Главное, что он дает на лапу распространению, снимает помещение, покупает компьютеры и берется оплатить печатание газеты в типографии...
- Подожди! - вскинулась Света. - Но он же сразу завел разговор о долевом участии в деле и предложил тебе внести две с половиной тысячи долларов.
- Правильно. На взятку и первое обзаведение ему хватит. Но потом нужно будет продержаться несколько номеров, пока не наберется реклама! Человек берет все расходы на себя, сташно рискуя при этом, и хочет подыскать сотрудников, которые могли бы хоть отчасти стать компаньонами...
- Ага, и кроме нищего юмориста он никого для этой цели не нашел!
- Во-первых, я публикую в местной прессе не только юмор. А во-вторых, ты же сама в лесу видела, как он прямо вскинулся, когда Борька назвал мою фамилию. Пойми, это шанс. Первый шанс вылезти из дерьма за все три года нашего прозябания в этой стране! Мы потом сами себе не простим, если упустим его...
На несколько мгновений в кухне воцарилась полная тишина, и сразу стало слышно, как поскрипывает от ветра неплотно прикрытая балконная дверь.
- Опять задуло, - нарушила молчание Света. - Наверное, ночью снова будет ливень...
- Ты мне зубы не заговаривай! - сурово молвил Гриша и прикурил черт знает какую по счету за этот вечер сигарету. - Будем мы в это дело влезать или нет?
- В принципе, попробовать можно. Я могла бы рисовать иллюстрации по вечерам, после работы. А ты вообще у нас свободный орел... Но это в том случае, если господина Толстого устроит наше сотрудничество без денежного взноса...
- А если не устроит?
- На нет и суда нет! Где нам взять такие деньги?
- Но... - Гриша поморщился и выпустил из рта толстое кольцо дыма, похожее на русскую баранку. - Но у тебя же есть валютный счет на десять тысяч баксов...
Света моментально поперхнулась чаем, и ему пришлось вскакивать и стучать ладонью по ее согнутой спине.
- Ты что, совсем спятил? - спросила она, отдышавшись. - Какое право я имею тратить чужие деньги? Вот уж не ожидала от вас, господин сочинитель, такого предложения!
У Светы на валютном счете действительно имелись деньги. Где-то около года назад ее дальняя родственница из Риги позвонила им и попросила оказать услугу. Она неспешно готовилась к репатриации и в тот момент как раз продала небольшой домишко в дачном поселке. Тетушка просила позволения перегнать десять тысяч долларов на счет племянницы с тем, чтобы воспользоваться ими после своего окончательного переезда на постоянное место жительства.
Света сообщила номер счета, и предусмотрительная гражданка независимой Латвии произвела необходимую операцию через отделение израильского банка "Леуми", свившего себе гнездо в бывшей советской прибалтийской колонии. С тех пор доллары эти преспокойно хранились на счету у Светы, что заметно повысило доверие к ней местных банковских клерков.
И вот теперь Гриша в своих честолюбивых мечтах алчно позарился на этот чужой капитал.
- Дура рыжая! - вскинулся он. - Когда твоя миллионерша собирается сюда? Через год? Да к этому времени мы раскрутим газету и вернем ей долг с процентами!
- Сам дурак! А если прогоришь? Как ты тогда расплатишься? На панель пойдешь? Так за твою тощую задницу и трех шекелей не дадут...
- Значит, тебе хочется и дальше влачить жалкое существование и каждый месяц дрожать, что не сможешь расплатиться за эту дыру?
- Нет, этого мне не хочется, но чужое я трогать не стану!
- Не станешь? - Гриша, поднявшись со стула и опершись ладонями о стол, злобно уставился ей в глаза. - Ну тогда болтайся сама, как дерьмо в проруби! А с меня хватит. Больше я в этой берлоге не квартируюсь!
Он сорвал с вешалки куртку и, сутулясь, направился к выходу.
- Вали, вали! - со слезами в голосе крикнула она ему вслед. - Только потом на четвереньках не приползай. Больше этот номер у тебя не пройдет!
Дверь с жутким грохотом захлопнулась, и от возникшего сквозняка начала раскачиваться висящая на длинном проводе голая кухонная лампочка.
- Клоун, - прошептала Света сквозь слезы. - Окончательно спятивший клоун...
следующая глава