Плоткин Семен

     Мне нравятся мелкие, неприметные на первый взгляд, парадоксы, придающие нашей однообразно утекающей жизни особую, порой незамечаемую в своей обыденности, пикантность. Не покажется необычным, что израильские солдаты поют под отсвечивающим серебром звезд иссине-черным ливанским небом песни Розенбаума. И, как наяву, померещилось- снова ветер заносит в знакомые подворотни буро-желтые кленовые листья, Медный Петр вздыбливает коня к слившимся с невской водой свинцовым облакам, а с высоты Александрийского столпа ангел смотрит на до боли знакомую перспективу…
     По омытым дождём проспектам мимо перемигивающихся красным сигналом светофоров несется рафик "скорой помощи". Противный, замораживающий кровь вой сирены разрушает тонкую ауру видения и возвращает на грешную землю Ближнего Востока. Сирена, неумолкая, бьется над базой и вместе с ней, в порывах неожиданно поднявшегося ветра, забился на высоком древке ярко-белый флаг с голубой шестиконечной звездой. "Тревога! Тревога! - перекрывает сирену металлический голос из репродуктора, - Все по местам!"
     Струна оборвалась.
    -Розенбаум в Афган ездил, а к нам не приедет,- слышу я за спиной.
    Мы бежим к площадке, где стоят бронемашины. Из оживших аппаратов связи брызгами разлетаются обрывки обычной радиоперебранки. Сирена, дав "петуха", протяжно затихает, ветер пропал и, по-гвардейски надувшийся было флаг сник.
     Над моей головой, вполголоса, продолжается разговор:" Чувак, не каждому выпадает искать свое еврейское счастье в Зоне, которая не просто зона, но еще и Зона Безопасности."
    -Я на концерте слышал, как он обещал взять автомат и приехать защищать Израиловку.
    -Мы сами себе защитники. У Розенбаума есть гитара, зачем ему автомат?!Это во-первых. Во-вторых, наша страна называется Израилем и называть её Израиловкой можем только мы, в зависимости от настроения.
    -Я не то хотел сказать. Я говорю о его песнях. Они хороши для поднятия боевого духа и так, для культуры.
    -Сказал бы я тебе, что у тебя поднимается без моральных подпорок, да Заратустра не позволяет.
    Теперь ясно- базарят Володя, ныне Зеев, и Шурик - он же Алекс.
     На прошлой неделе Шурик, хороший еврейский мальчик из приличной семьи, отличился. Тупой и агрессивный джобник Шмулик, получивший за наглость и презрение к воинским обязанностям двадцать восемь дней без выхода из части, попросил Шурика передать привет и письмо своей подруге. Шурик выполнил не только поручение Шмулика, но и пожелания его подруги, решившей, что месяц разлуки и воздержания слишком большой срок. Но, Шурик - не Шмулик, он потомственный русский интеллигент, он мучается совестью. С одной стороны ему понравилось и хочется еще, а с другой стороны- неудобно перед Шмуликом, перед его подругой, и он сам себе противен. Шурик копается в своей душе и, используя телефон в моем кабинете, пытается приобщить к этому подругу Шмулика. Он делает долгие паузы, еле слышно тянет слова и шумно дышит в трубку.
     Скажи мне кто её друг и я скажу тебе, какова его подруга.
    -Ма ата роце? Ред ми мени!- слышим мы её резонирующий низкий голос.
    -Который тут временный? Слазь с мине! Кончилось твое время!- загибаясь от хохота, Володя выдавливает из себя вольный по форме, но точный по содержанию перевод.
    Еврейский князь Мышкин из Шурика не получается, он бросает трубку и в очередной раз обещает больше ей не звонить. Из коридора, от общественного телефона, слышен жизнеутверждающий, первобытный вой Шмулика, дождавшегося своей очереди.
     Из обрывков разговоров в эфире проясняется, что наши ребята, лежащие в засаде на безымянной каменной террасе, заметили двух террористов, застывших в кустах на той воображаемой линии, которая называется границей зоны безопасности.
     Днем, вернувшийся с задания Вадик, здоровый парень, таскающий на своем горбу пулемет, будет, застенчиво моргая русыми ресницами, рассказывать любопытным:"Задремал я, понимаешь. Вдруг! Что-то внутри меня толкнуло! Продираю глаза- Ой! Мать моя женщина! Прямо против меня, метрах в трехстах, в кустах, стоят два хизбаллона. Один автомат на плече держит, а другой- вот так,- Вадик вытягивает вперед руку,- на изготовку. И не двигаются."
     Усиливая напряжение на землю опускается предрассветный туман. С натужным ревом пошел вперед танк. Ожидание, в любой момент грозящее прерваться автоматными очередями, давит. Но ещё страшнее прыгать в недружелюбную ночь, нестись не разбирая дороги туда, где ждут нашей помощи, сознавая, что и нас могут караулить предусмотрительно заложенные мины или озаряющий все вокруг характерным свечением внезапно выпущенный "Сайгер".
     Время тянется нестерпимо долго. Володя с Шуриком замолкают. Медленно, но настойчиво клонит в сладкую полудрему. Наконец над Хермоном встает ярко-красное солнце, резко светлеет, туман рассеивается. В наушниках раздается возглас облегчения, возвращаемся к обычной жизни. На этот раз пронесло. Террористы оказались при дневном свете хитросплетением ветвей.
     Я высовываю голову из люка и обращаюсь к ребятам:
    -Пацаны! Решайте, пока я добрый, кто со мной на шабат остается?
    -Я,- отвечает Володя.
    Я удивленно поднимаю брови: Шурик отгулял, как мы уже знаем, прошлый шабат в Израиле.
    -Ему важнее,-подмигивает мне Володя.
    -Топай. Топай, а то передумаю!- хлопает он Шурика по плечу,-Тебя ждут, а меня - некому.
    Забыв обо всем от радости, Шурик соскакивает во взбитую гусеницами невесомую пыль и мчится к казарме.
    -Молодой, зеленый,- по-отечески качает ему вслед головой Володя и взваливает на себя немудреный боевой скарб.
     У двери моего кабинета нас уже ждет Шурик. Он торопливо переступает с ноги на ногу, как в очереди в туалет. Ему нужет телефон.
    -Мой совет до обручения- не целуй её,- напутствую я его.
    Теперь можно кинуть в угол автомат, каску, бронежилет, завалиться на койку и спать. Взволнованно-восторженный голос Шурика не дает мне уснуть. Он живописует подруге Шмулика как им будет хорошо почти целых три дня- пол четверга, целую пятницу, субботу и кусочек воскресенья.
    -Секс-момент- "Соло на телефоне". Продолжайте, маэстро!- Володя хлопает в ладоши и подмигивает мне.
    -Дай человеку порезвиться,- останавливаю я его. У Шурика слишком тонкая натура, еще не до конца обломанная военной машиной.
    
     Наконец я засыпаю. И снова, но уже беззвучно, мчится "скорая" по Кировскому проспекту, по Большому проспекту, сперва Петроградской стороны, потом Васильевского острова и вылетает на мост Лейтенанта Шмидта. Брусчатка площади Труда сливается перед моими глазами и я проваливаюсь как есть, в форме и в ботинках, в сон.
    
     2
    
     За окном, с легким стекольным перезвоном, простучал по стыкам ленинградский трамвай. Мелко затряслась, переливаясь и печально позвякивая подвесками, хрустальная люстра. Дневной свет, пробиваясь сквозь пыльное облако, наполняет душную комнату. Сейчас я опущу на пол ноги и солнечный зайчик осторожно подкрадется к ним по вымазанному рыжей мастикой паркету.
    
     Я поднимаю голову - передо мной знакомая карта северной границы Израиля и Южного Ливана. В школе на уроках НВП, начальной военной подготовки, по таким картам, которые старый отставник "полковник-подоконник" называл "полуверстками", мы играли в войну. "Вы получили приказ командования,- дребезжал голос "полковника-подоконника",- прибыть из поселка городского типа "Первомайское" в колхоз "Рассвет", следуя вдоль русла реки "Знаменка" и канала имени Кирова. В вашем распоряжении пять минут отметить топографические квадраты, через которые пройдет ваш маршрут и оценить стоящие перед вами естественные препятствия."
     Красный Маген Давид в центре карты - это я. Здесь я живу и работаю, не люблю подневольного "служу" или героического"сражаюсь". Отсюда вниз тянется витая черная ниточка - асфальтовая дорога, связывающая нас с "Большой Землей". А выше темные треугольнички- опорные пункты нашей и южноливанской армии.
     При входе в казарму висит плакат-"Наша цель тишина и покой северным поселениям и жителям Южного Ливана". Каждый раз, возвращаясь из Израиля, Володя крестится на него и говорит-"Аминь!" Проходит время - меняются призывы. В мои годы нас встречал лаконичный "Наша цель- Коммунизм!"- что выглядело и абстрактнее и честнее. Нет в этом мире ни тишины ни покоя, а призрак, рожденный воспаленным воображением двух косматых космополитов, отбродив, пугая своим оскалом, Европу и прочие континенты, удалился на покой, в то время как постоянно присутствующие в истории евреи продолжают своей кровью платить за место под солнцем.
    -"Где же Вы, друзья-антисемиты?! Дорогие спутники мои!"- напевает Шурик, запихивая грязное белье в вещмешок-кидбек. Я приподнимаю руку - не свисти- беду накличешь- и тыкаю в налипшие на мушку лепешки грязи:"Это что такое?! Кто тебе оружие чистит?!"
    -Мама,- не смущается Шурик.
    -?!
    -Док, это же элементарно,- Володя не может успокоиться,- Его родительница уже с утра в окно поглядывает - бойца нашего высматривает. Как увидит - к дверям кинется автомат принимать. Шурик признайся, как на духу- это правда, что у твоей мамы есть три тряпочки: одна - стол вытирать, вторая - тебе сопли дуть, а третья - автомат драить!
    -Да пошел ты,- от отсутствия контраргументов пунцовеет Шурик.
    Видно, что Володя прав, но мне немножко жалко парня. Его мама почти полтора года наивно убеждена, что Шурик прохлаждается подальше от средиземноморской жары где-то в горах Галилеи. Так она решила, узнав наш номер телефона. Лишь однажды, когда в ее сердце закралось сомнение, шурикина мама робко попыталась выяснить куда она попала, но Володя был на высоте. " Да здесь мы, здесь,- голосом развязаного гаера кричал он в трубку,- От нас до границы красной кавалерии скакать и скакать, через долы и леса. Ливан? Помилуйте, какой Ливан?! Ливан - это зарубеж! Туда разговор через телефонистку заказывать надо! С предъявлением номера удостоверения личности." Неужели бедная женщина поверила в этот бред?! Счастлив тот, кто живет в неведеньи!
     Гул голосов снаружи усиливается - признак того, что солдаты, выходящие домой, собрались и теряют терпение. Кто-то грохает каской по загудевшей металлической двери и рявкает:"Алекс!" Шурик, волоча за собой кидбек, бросается на крик. Володя, выдержав паузу, с независимым видом идет провожать товарища. Как в конце пьесы - звук пропал, сцена пустеет и я остаюсь один. Через несколько минут зализанные грязно-серые силуэты бронемашин выскочат за бетонный забор, отделяющий базу от дороги, и, набирая скорость, понесутся в сторону Израиля навстречу свету, праздной жизни, навстречу шабату! А для нас наступит время расслабиться, скинуть попахивающие носки, вытянуть ноги и пошевелить затекшими пальцами. Затихла казарма как покинутая по окончанию сезона дача.
     Конец недели в армии - самые приятные дни для сугубо штатского человека. Они лишены той специфики, выделяющей людей в форме в отдельную категорию человеческой формации. Не надо просиживать штаны, сожалея о бездарно проходящем времени, на бесконечных заседаниях, где только посвященным ясно о чем говорят и что следует сказать. Мое единственное выступление особым шрифтом вписано в анналы нашей части. Разговор был посвящен какой-то антенне. Командир дивизии, мрачно окутываясь сигаретным дымом, в молчании пролистывал бумаги, потом тяжело поднял на нас глаза, как бы выбирая жертву, и, наконец, произнес:"Офицер связи, доложите почему упала антенна?" Связник, вздорный мальчишка с белым чубом, заморгал, засуетился, залистал свой блокнотик, вздохнул и выпалил:"Антенна упала, потому что не был приварен штырь! Я месяц назад подал докладную Вам и в снабжение."
    -Хорошо. Снабжение- доложите!
    Снабженец- постарше и тертый- дремал, почесывая между ног. "Можете крепить всё что вы хотите,- буркнул он,- Штырь приварен".
    -Когда?!- накинулся на него связник,- Я тебя полгода прошу об этом!
    -Не твое дело,- снабженец повернулся боком и заскребся сильнее,- Просили- получите!
    -Хорошо. Почему до сих пор антена не на месте?
    Связника можно было выжимать, но он отбил и этот мяч:"Я должен послать её на ремонт в Израиль, а автодорожники не дают транспорт."
    -У нас действительно с шоферами проблема,- подал голос начальник штаба, с добрым намерением прекратить дискуссию.
    Командир дивизии даже не посмотрел в его сторону:"Я не просил высказываться",- и неожиданно обратился ко мне:"Начнем с доктора".
     Разумеется, напрашивается по-одесски философский вопрос:"Что доктор знает за антенну?" Что понимает он в современной технике, оторвавшись от историй болезней с сакраментальной записью заменяющей диагноз:"без патологических изменений" и повернувшись спиной к шкафу с таблетками: "от живота", "от головы", "от суставов", "от температуры"- ровным счетом ничего. И я выдал:
    -У меня уже вторую неделю телевизор не работает!
    Ответом мне был дружный хохот молодых и здоровых мужчин.
    -Доктор- это не та антенна!
    -Я понимаю, что не та, но телевизор у меня все равно не работает!
     Так я оградил себя от чрезмерных "посиделок" с высоким начальством, но не избавил себя от прочих малоприятных хлопот. Третьего дня меня поднял невообразимый рокот, неумолимо накатывавшийся к моей комнате. Я только успел присесть за стол и принять позу созерцающего мир гения, как ко мне ворвался начальник базы, именуемый в русскоязычном кругу "товарищем прапорщиком", краснорожий детина, щеголяющий по особо торжественным случаям в фуражке с загнутой тулией, оставшейся, как анахронизм со времен британского мандата. "Товарищ прапорщик" волок за собой Володю и жаждал расправы. Человек, хоть раз отстоявший на часах, когда весь смысл жизни съёживается до одной фразы- "Стой, кто идет!", поймет всю чувствительность данной темы. И там, где другие языки бессильны и беспомощны только он один- великий и могучий- выручит и придаст уверенность. Моему Володе выпало на одну ночную смену больше и он, борясь за справедливость, пообещал вступить в нестроевые и нефизиологические отношения с посягнувшим на его права. "Товарищ прапорщик" не гимназистка, не первый год в армии и в русской идеоматике поднаторел, но так же усвоил, что у врача есть волшебное слово, могущее стереть его- грозу солдат и радетеля воинской дисциплины - в порошок. Когда на еженедельном расширенном заседании штаба я канцелярским голосом произношу "санитарное состояние"- и делаю качаловскую паузу, нет у меня более внимательного и преданного слушателя, нет и не будет! Кого еще может интересовать содержание мусорных баков и состояние сортиров?!
     Как это принято в Израиле, мы вступили в переговоры с бесконечным повторением "будет хорошо", нудным пересчитыванием часов и тыканьем "почему мы, а не они!" В результате, к обоюдному успокоению страстей, был достигнут компромисс - ночь осталась за нами, но её отстоит, пока ни о чем не подозревающий Шурик. "Товарищ прапорщик" согласился с тем, что услышанное им было простым выражением чувств и непосредственно к нему не прикладывалось, осклабился- "Мы же друзья, док!" и удалился, не закрыв за собой дверь.
    -Я тебе пасть порву,- гаркнул ему вслед Володя,- Маргала выколю!
    Если не поле брани, то последнее слово осталось за нами.
    
     3
    
     Я выхожу наружу. Яркий свет полного дня режет глаза. Тишина и покой. Часовые прячутся в тень бетонированных будок. В густом, застывшем жарком воздухе хамсина вымирает арабская деревня, приткнувшаяся к холму, на котором стоит база. Я иду к забору и кричу- "Васька!" Появляется Васька, как его кличут здесь на все лады и арабы и евреи, молодой, жирный араб в пестрой, нестираной рубашке. В свое время, по линии компартии, Васька выучился не то во Львове не то в Харькове на инженера и русскому языку с мягким малоросским акцентом. Здесь, в Ливане, Васька держит ларек в котором наши солдаты отовариваются колой и сигаретами.
    -Васька,- говорю я ему,- Хизбалла тебе за сотрудничество с израильским агрессором яйца отрежет.
    В притворном ужасе Васька закатывает черные, маслянистые глазки, он понял, что я хочу от него. Трудно не понять. Гарнизонная жизнь в России и в Израиле имеет те же законы и те же особенности.
    -Никак нельзя, товарищ начальник,- шепчет Васька, будто нас кто-то подслушивает.
    -Давай, шевелись,- понукаю я его,- Меню то же. Водки не надо,- что-что, а надираться в одиночку и без хорошей закуски я не умею.
    -У меня "Смирновская" в холодильнике имеется,- как половой в трактире изгибается Васька.
    Я молчу и он передает мне черный полиэтиленовый мешок с торчащей для маскировки бутылкой "пепси-колы". Кроме "пепси" Васька положил в кулек несколько бутылок ливанского пива "Алмаза"- свободная импровизация на тему голландского "Амстеля"- и пакетик соленых орешков, чтоб было чем заесть шабатные шницели. Я расплачиваюсь шекелями.
    -А доллары- лучше!- нахально лыбится Васька.
    -Рублями получишь,- я делаю вид, что собираюсь забрать деньги назад.
    Васька прячет их в толстый бумажник на липучках, где есть все- доллары, шекели, динары, фунты.
     Мужской разговор закончен и из ларька неловко, боком, вылезает Васькина жена Татьяна, окруженная выводком арабчат, брюхатая очередным Мухамедом или Али. Васька смотрит на неё с обожанием- она такая большая и белая!
     О эти русские женщины, воспетые Некрасовым и Коржавиным! Куда только вслед за мужьями не заносила их судьба! Декабристки пошли в Сибирь, коммунистки- на Колыму, а нынешние открыли континенты потеплее.
     Меня как-то ночью срочно вызвали в больницу к ребенку. Робеющий доктор, с грехом пополам исполняющий обязанности толмача, мягко пожав руку, незаметно исчез- признак того, что вопрос административный, а не медицинский, оставив меня один на один с наглым и темпераментным цадальником, затарахтевшим по-арабски с отдельными ивритскими вкраплениями. Смысл был ясен без слов. Солдат за свою службу требовал разрешения на лечение в Израиле. В центре приемного покоя, на носилках, вздрагивая в такт дыханию спал мальчик лет пяти в порванных джинсах, окровавленной рубашке и запекшейся вокруг носа кровью. В углу, на краешке стула, притулилась, закутанная с головы до пят, всему покорная, узнаваемая по фильму "Белое солнце пустыни", женщина Востока.
    -Что случилось с твоим сыном?- на иврите спросил я цадальника.
    Тот не понял вопроса, несколько минут мы пререкались на пальцах, наконец до него дошло и он косолапо потопал к жене. От услышанного я вздрогнул. Поразило даже не то, что солдат назвал ребенка-"малым", а как из-под неколыхнувшийся паранжи глухо выдохнуло:"Не досмотрела я. Утром свалился с лошади."
    -Ишь ты,- громко восхитился Шурик,- араб казака родил.
    Цадальник, кажется не оценил юмора, а паранжа не шелохнулась.
     Обычно Татьяна к забору не подходит, держится с детьми на расстоянии. Образованный Шурик объясняет это законами шариата, прагматичный Володя обычным антисемитизмом, а мне Татьяна как-то сказала, когда вела дела вместо уехавшего за товаром мужа: "Вы, таких как я, проститутками считаете. Я же с Васей с первого курса института вместе!" "Количество лет, проведенных женщиной на ученической скамье, на её сущность не влияет,"- цинично отреагировал Володя, а я тогда пиво брать не стал. Постеснялся её инженерного диплома, что-ли.
     Сейчас Татьяна подходит близко.
    -День добрый.
    -Добрый день.
    -Скажите, Вы давно там не были?- спрашивает она.
    -Давно. Как в Израиль приехал.
    -Назад не тянет?
    -Нет. Да и некогда,- уточняю я.
    -А меня он не пускает.
    -Не может быть! Васька, что за домострой?!
    Последнее слово Васька не понимает. Он просто берет младшую девочку на руки и улыбается жене. Говорить больше не о чем и мы расходимся. Я возвращаюсь. Вдоль забора густо разрослись кусты, осыпанные белыми и розовыми цветами. Удивительный народ эти израильтяне - куда бы они не пришли - сразу же тянут за собой трубочки с капающей живительной влагой. И сажают деревья.
     Аборигены еще со времен капитана Кука по своему осмысливают миссионерскую деятельность. И под одно из таких деревьев, растущих при дороге, подложили мину. Взрыв прогремел метрах в двустах от замыкающей машины. Колонна встала. Из следовавшего за нами джипа вывалился контуженый цадальник и побежал в сторону, в облаке еще неосевшего дыма и пыли. Мы высыпали из машин на дорогу. Кто-то азартно всаживал патрон за патроном в белый свет, кто-то озабоченно докладывал по рации, в ожидании дальнейших указаний, кто-то громко, по свежачку, делился впечатлениями, а кто-то просто пытался узнать- что все-таки произошло. А потом стало тихо, словно погожим летним днем в лесу. Только легкий шелест листвы. Логика и здравый смысл подсказывали, что сейчас начнется: уж слишком мы были хорошая мишень - двенадцать озабоченных израильтян и три машины, кучкующиеся посреди дороги. Влекомые инстинктом самосохранения люди рассредоточились, залегли.
     У обочины примостился одинокий домик. Мы с Володей и сапером "из наших, из славян" бежим к нему мимо запричитавшей хозяйки, перескакиваем через загромоздившие лестницу плетенки и коробки, выбираемся на плоскую крышу и растягиваемся на горячем асфальте. Сверху хорошо просматривается спускающаяся с холма рощица и клочки земли с сочной зеленью табака. Сапер нацелился на неё в бинокль. В разрезе между воротником бронежилета и каской я вижу его розовые с юношеским пушком щеки и сосредоточенно поджатые губы. Страх не чувствовался, он пришел позже. Мне интересно. По грунтовой дороге, огибающей рощицу, ползут два пятнистых бронетранспортера Цадаля. Издалека они кажутся игрушечными машинками, брошенными детьми в песочнице. Я веду себя как зритель на представлении, смотрю по сторонам и жду продолжения. Но время идет, припекает солнце, а развития действия нет. В этот момент зрители обычно начинают свистеть и топать ногами.
     Выстрелы раздались неожиданно, оглушив и ударив по ногам отлетающими гильзами. Я рефлекторно дернулся в сторону, пальцем сдирая предохранитель. В ушах звенело и будто через вату услышал володино "там, мне показалось!" Он стоит на одном колене и тычит вправо на невзрачную, затененную горным краем, лысую высотку. Если заряд радиоуправляемый, что скорее всего, то там неплохое место для корректировщика, зажался под кустиком между камней - и будь здоров! Враг не дремлет!
    -Видишь подозрительное движение- докладывай!- с металлом в голосе командует сапер,- Нечего ворон пугать! -Ребята, давайте жить дружно,-говорю я.
    -А я о том же, док,-обернулся сапер,- Только кричать не надо. Когда померещится,- это Володе,- крестятся. Мы еще долго лежали на крыше. Пока прибыло подрепление и высокое начальство, пока прочесывали местность, пока террорист, поняв, что сегодня удача способствует не ему, привел в действие второй заряд. Заметая следы несостоявшегося преступления раздался хлопок, и разлетелись в небытие осколки. -Жалко, что Шурика с нами не было,- надышавшись пьянящего воздуха первого боевого крещения говорит Володя. У него победоносный вид зазнавшегося мальчишки. Он гордится, что не струсил, что стрелял. Мне знакомо это чувство эйфории, но я уже видел ошалевшие глаза ребят, вышедших из настоящего боя, пролежавших под минами, потерявших своих девятнадцатилетних друзей. Я смотрю на парня. Володя идет, как бывалый американский солдат из фильмов Стоуна о Вьетнаме, положив автомат на плечи и распяв на нем руки. Сапер недовольно косится на меня, его офицерская косточка, выдраенная в предыдущих поколениях Советской Армии, не принимает моего демократического отношения с подчиненными. Перехватив мой взгляд, Володя понимает без слов и перевешивает автомат за спину.
    -Шурик находится при исполнении важной оперативной задачи,- бросаю я и вместе с сапером иду к командиру дивизии, неторопливо прохаживающемуся по середине дороги.
    -Как самочувствие, док?- машет он нам издалека,- что скажете? Средь бела дня у всех на виду!- Командир то ли сокрушается, то ли восторгается прытью "Хизбаллы". Он возбужден и улыбается, как профессионал, дорвавшийся до настоящей работы, с наслаждением выпевая в эбонитовый микрофон портативной рации команды. Подчиняясь его воле работает артиллерия, до нас доносится гул разрывов, и зеленовато-серые фигурки солдат, рассыпавшиеся цепью, ползают по склону. Эту ли улыбку отца-командира прозвали отеческой, сплачивающей бойцов и посылающей их на смерть?!
    -Немцы во время войны по обе стороны дороги вырубали мертвую зону,-буркнул я,- И, если проходил важный эшелон, ставили живой щит. -Доктор,- продолжает улыбаться командир,- Мы же не немцы!
    Он прав, но сразу виден пробел в его образовании: ему не пришлось сидеть на собраниях трудовых коллективов, клеймящих израильскую военщину, и программа "Время" не транслировала для него выступления депутатов ООН, пригвоздивших сионизм к фашизму.
    -Кстати, доктор,- командир перестает улыбаться, заметив
    непорядок в боевом строю,- Где второй санитар? -Он при исполнении важной оперативной задачи,-повторяю я отговорку и эта фраза производит магический эффект своим бронированным звучанием, пресекая ненужные распросы.
    
     4
    
     "Важная оперативная задача" заключается в том, что Шурик сидит в моем кабинете и читает впечатлительный по объему отчет последней инспекционной проверки. Он должен выбрать все, что имеет к нам отношение и сочинить ответ - всякое там: "по указанным пунктам...", "в назначенные сроки...", "будут приняты меры...", "контроль за исполнением..." В том, что нас протянули через бюрократическую писанину- моя вина. Любой труд, особенно если он по обязанности, а не по вдохновению, нуждается в управлении и контроле. В армии такая система наказания и стимуляции доведена до совершенства благодаря суворовским принципам- внезапность, быстрота и натиск. Но у нас внезапным может быть только враг. Проверяющие в Ливан ездить не любят- их сюда шницелями не заманишь; они предпочитают булочки в столовых военно-воздушных сил или довольствуются бурдой тыловых баз. Короче, о их появлении мы узнали сразу, как только они подъехали к границе. База завертелась и вместе с ней закрутились и мои Володя с Шуриком, ибо нет наказания страшней для израильского солдата, чем сказать ему- "на шабат ты остаешься!" Ребята убирали, мыли и даже успели закрасить лаконичные, но идущие от души фразы, оставшиеся от предыдущих обитателей их комнаты. Как и следовало ожидать, кистью махал Володя, а вымазался Шурик.
    -У Вас спина белая,- указал я ему на происшедшее.
    -Шутка,- сослался на классиков Шурик.
    Хорошие у меня ребята, грамотные. "Сто лет одиночества" на иврите уже освоили. Сейчас обещают законспектировать "Москва-Петушки". По ночам будят меня криком-"Отдай! Моя очередь! Это мои "Петьюшки"! И в ответ бессмертное-"Так я тебе Эббан Даян!" Не везет власть придержащим во все времена и у всех народов, особенно у еврейского,тут даже на постамент не водрузили, сразу в грязь размазали.
    -Вот я вам всем надаян, -рявкаю я и двигаю каблуком по гипсовой перегородке. Пацаны переходят на шепот. По потолку ползают тени. От окна несет ночной свежестью с привкусом мокрого песка.
    
     Так Ленинград по весне вонял корюшкой. Размоченные деревянные ящики с мелкой рыбешкой громоздились на набережных и бойкие бабенки в грязных передниках поверх тулупов торговали ею. Тополиный пух вместе с чешуёй закручивался белыми бурунами. Пахло цветением. В глубоких дворах-колодцах еще лежали осевшие, почерневшие кучи снега только что прошедшей зимы, а пробудившееся солнце светило, отогревая отсыревшие за долгую зиму фасады домов, уныло тянувшиеся вдоль линий Васильевского острова. Царь Пётр, в спешке прорубая окно в Европу, позабыл о выходе к морю для своего града. Спустя два с половиной столетия его потомки, исправляя историческую ошибку вспыльчивого монарха, понастроили за кладбищем на осыпающихся песчаных берегах, где когда-то тайно захоронили тела казненных декабристов, бетонных коробок, видимых сквозь камыши со стороны Приморского шоссе. Геометрический примитив архитектуры конца двадцатого века оживили поверженные шведы, увенчавшие морской фасад города высотным зданием гостиницы "Прибалтийская". И, взлетев над гладью Маркизовой лужи, уносятся к золоченому, играющему водными струями Петродворцу остроносые "Метеоры". Слово "Петергоф" отзывается звенящим клавесином, семнадцатым веком, шуршанием кринолинов, надушенными париками, мушками, кружевами. Толпы туристов глазеют на Большой Каскад и дружно кидают монетки в фонтаны. Моей здесь нет. Зачем? Я приезжал сюда по будням в редкий погожий августовский день побродить в прохладе аллей, наслаждаясь успокаивающим журчанием воды. Словно не было утренней давки на эскалаторах метро "Василеостровская", не висли люди, отчаянно цепляясь друг за друга, на подножках трамваев и автобусов и беспомощно не мотал оглоблями, лишившись опоры движению, троллейбус, застрявший напротив Гавани. Не было этого, а была сирена.
    
     За время службы я научился различать их. Обычная сирена- это вместо побудки, без пяти минут шесть. В зимние месяцы, как закон, дежурный по штабу даже ленится давить на кнопку, нажал разок для порядка и продолжает кимарить, а мы, не досмотрев сны, вываливаемся из казармы, гремя амуницией, и чертыхаемся, путаясь в змейках теплого, но несуразного комбинезона, только потому, что "Хизбалла", для проверки нашей бдительности пульнула разок и полезла назад к себе в нору досыпать. Бывают сирены посильнее, когда есть предчувствие, когда у солдат холодеет внутри, замирает дыхание и напрягаются мускулы - вот он враг! Затаился! Ждет! А бывают сирены, когда беда, когда случилось неповторимое, когда вздрагивает и обрывается всё. Вот тогда воет и кружит сирена, как долгая февральская вьюга.
     На крыше нашего броневичка ссутулилась тень- это Шурик. Я издалека вычисляю его по силуэту. Он притулился у антенны и горестно покачивается на свежем ночном ветерке как старый еврей на молитве. Обычно зубоскалящие в ожидании солдаты сидят молча. Нас еще держат в состоянии повышенной боевой готовности, но исправить и предотвратить уже невозможно. Расцвечивая черное небо осветительными ракетами, зависли вертолеты и до нас из глубин неба доносится гул их моторов. Старый следопыт, с которым я спускаюсь из штаба, кряхтя поглаживает живот с нажитой за восемь лет службы в Ливане язвой и достает из бронежилета cмятую пачку "Малборо". Я глубоко затягиваюсь. Теплый дым с приятным пощипыванием проникает в легкие и после нескольких затяжек слегка мутит голову. Следопыт заглядывает вовнутрь броневичка и вытаскивает оттуда Володю. "Зайчик,- это слово он выучил в массажном кабинете на центральной автобусной станции в Тель-Авиве и теперь к солдатам из России иначе не обращается,- Дай человеку поспать." Это значит всё кончено. Если следопыт идет спать- значит всё, продолжения не будет. Его интуиция- интуиция дикого зверя, он может на привале, на ровном месте, когда все оприходывают банки сухого пайка, озадаченно прохаживаться вокруг, заглядывая под камни в поисках подозрительного и взрывоопасного, а может, как сейчас, в разгар заварухи, когда адреналин кипит в жилах, храпеть на носилках. Володя с Шуриком осуждающе косятся на него и спрашивают, что случилось. "Нарвались,- зло говорю я, хотя злиться и глупо и не на кого,- Купились, как дети малые." Произошла очередная трагедия. Группа террористов подошла к границе и залегла, дожидаясь. Как опытный шахматист, они проиграли партию на несколько ходов вперед. Когда появился наш патруль, террористы обстреляли его, но не скрылись, а, приняв бой, стали отходить в глубь Ливана.
     "Устав и инструкции пишут для дураков и для противника",- как-то произнес "полковник- подоконник"- по молодости я не расслышал в этом кровавой истины, приняв за очередное проявление солдафонства.
     Патруль занял оборону, следуя букве параграфа, вызвал подкрепление, которое, открыв пограничные ворота, кинулось преследовать якобы отступающего противника и сразу же напоролось на загодя установленные мины. Террористы доиграли партию до конца, стрельнув ракетой в вертолет, забиравший раненых. Выбросив предохранительный тепловой шар, летчик, зигзагом, увел машину.
    -Печальная повесть о том, как евреи с криком "Азохн вей" в атаку ходили,- подытожил Шурик и полез назад на крышу вынимать ленты и натягивать чехлы на пулемёты.
    
     5
    
     Вечером в дверь постучали. В дверном проёме нерешительно топтался снабженец. В одной руке он держал пакетик хрустящих картофельных хлопьев, а второй привычно чесался то спереди, то сзади.
    -Пациент,- серьёзно сказал ему Володя,- Выньте руку из жопы и сделайте дяде доктору "здрастье".
    Снабженец, уловив насмешку, недоуменно посмотрел на него. Не всем смертным доступны вершины славянской словесности. Он пришел посидеть, поговорить за жизнь. Среди погибших был наш артиллерист Мотя.
     Мы, евреи, странный народ. Мы любим копаться в себе, стараясь понять, за что нас не любят. Наша страсть- моральный садомазохизм, назавтра все газеты и телевидение будут посвящены боли и слезам похорон. Крупные планы поверженных горем родных, фотография матери, прижимающей к груди солдатский ботинок. Воспоминания школьных учителей о детских шалостях и рассказы друзей о мечтах поехать посмотреть мир от Анд до Гималаев после армии; откровения любимых девушек о прелести коротких встреч и планах пригласить всех на свадьбу после армии. Всё было бы у этих ребят после армии, но их жизненный путь пересек Ливан. Политики печально собирутся вокруг круглого стола и будут говорить, что в такую скорбную минуту нельзя сводить счёты и надо сплотиться вокруг общей беды, а потом, постепенно распаляясь, начнут, как на восточном базаре, осыпать друг друга взаимными упреками, тыкать, что опять огорчили доброго американского дядюшку, что повернулись спиной к старушке Европе и что не прислушались к мнению девятого секретаря третьего полномочного посольства нефтеносного эмирата, прибывшего с особой миссией в Женеву через Стокгольм, и высказавшегося во время краткосрочной остановки в Мабуту (где же это находится?)
     Снабженец говорит, что сам командир дивизии поедет на похороны Моти и сейчас в штабе округа составляют последнее слово.
     Мне нечего сказать о Моте. Несколько месяцев подряд мы встречались за обедом. Он шумно заполнял пространство над столом, раскладывая горками нарезанный хлеб, переставляя солонки и гоняя повара, требуя вегетарианский шницель с кукурузными зернышками.
     Мне нечего сказать о Моте. Лукаво поглядывая через плечо на одиноко жующего за своим столом командира дивизии, Мотя сообщал нам его голосом: "Танк с высоты "Двадцать звёздочек" снимается с боевого дежурства и возвращается...,- вилка - импровизированная сигарета в раздумье зависает над тарелкой-картой, мы слышим знакомое генеральское сопение, сопутствующее мысленному процессу, потом тяжёлое откашливание после глубокой затяжки и приговор,- Нет. Не возвращается. Пусть еще двадцать четыре часа повоюет".
     Мне нечего сказать о Моте. Ребята, бывшие с ним в тот вечер, рассказали мне, что за несколько часов до гибели, Мотя позвонил домой и сообщил матери, что он жив-здоров, а если что случится - она узнает об этом из новостей. Было ли то предчувствие или простая юношеская бравада - никто нам уже не ответит.
     Нет. Мне действительно нечего сказать о Моте. Когда ни за что, по слепому стечению обстоятельств, гибнут ребята, мне хочется уединиться и помолчать. Как молчали мы когда-то, еще детьми, стоя в карауле у памятника пионерам-героям, нашим ровесникам, в Таврическом саду, а на другой стороне пруда пенсионеры и малыши кормили уточек. Порывистый северный ветер пригибал к земле Вечный огонь, теребил красные галстуки, вздувая пузырем белые парадные рубашки, пробирал нас холодом до костей. Немела вздернутая салютом правая рука. Над нашими головами большие черные вороны расправляли крылья на голых ветвях вековых деревьев. Протяжное "кар-р-р" звенело в морозном воздухе, предрекая судьбу.
     Цвика натужно хрустит картофельной шелухой, он явно разочарован, с добрым намереньем пришел поговорить, разобраться в вечном философском вопросе жизни и смерти, а наткнулся на сдержанное непонимание. "А что делают в России, когда теряют товарища?"- спрашивает Цвика.
    -Поминки,- отвечает Володя. К
    -По-ми-на-ют,- по слогам поправляет его Шурик.
    Цвика переводит взгляд с меня на моих ребят.
    -Послушай,- говорю ему я,-Подожди пять минут. Пацаны, одна нога здесь, другая- у Молдована. Пусть даст всего понемножку. И лимончиков. У него ящик заначен.
    -А если не даст?- предусмотрительно интересуется Володя.
     Молдован - наш повар, жирный прыщавый парень из паршивого, запыленного городка Оргеева, где по преданию обитает самый глупый бессарабский еврей и откуда родом Дизенгоф - человек не на невских болотах, но на яффских песках основавший город. Стремительный прорыв к новой государственности породнил Петербург и Тель-Авив.
    -Тогда скажешь ему, что свое плоскостопие он будет лечить не домашними тапочками, а кирзачами. На радость "товарищу-прапорщику".
     Я же, прихватив офицерскую сумку с Красным Маген Давидом, в которой обычно ношу документы, отправляюсь с особой миссией к Ваське. Пехотинец, дежурящий на крыше бункера, кричит мне:"Что нового, док?" Обычно я останавливаюсь скоротать его время, но сегодня мне некогда. Васька с коммерческой сметливостью делает скорбное лицо и говорит:"Жалко. Хорошие люди гибнут. Жалко,"- он сокрушенно цокает языком и перебирает четки.
    -Васька, люди гибнут за металл. Или за свободу.
    -За мой металл. За вашу свободу,- Васька улыбается,- Три шестьдесят две, товарищ-начальник?- это как пароль, вымерший, но ставший нарицательным тариф. Он напоминает о скрученной зубами "бескозырке" в сумрачной, загаженной парадной на Литейном с потухшей с приходом Советской власти изразцовой печью и тяжелыми чугунными перилами, где мы прятались от субботника по уборке листьев в Куйбышевской больнице. Бутылка "Московской" переходит из рук в руки и исчезает в моей сумке. "Под защитой Красного Креста и Красного Полумесяца"- Васька щелкает толстым пальцем с длинным отманикюренным ногтем по звезде Давида.
     Часовой на крыше, скучая, снова окликает меня:"Док! В больнице что-то случилось?!" Я отмахиваюсь:"Все будет хорошо!" В комнате ребята застелили газетой стол, нарезали лучок и помидоры, разложили по тарелкам пайковую колбасу и сыр. Цвика покорно смотрел на насмехательство над кашрутом.
     Сразу стало тесно. Собрались все, кого "товарищ прапорщик" гневно, но заглаза называл "русской мафией". Пришел с банкой солёных огурцов и гитарой связист Рустик, тоже питерский, но с окраин, от "Кулича и пасхи", пришел выкрест во втором колене Слава, чей отец удивительно сочетал в себе и передал по наследству врожденную еврейскую тягу к Иерусалиму и вымоленное христианское стремление к Святым местам Палестины. Пехотинцев привёл, как мать-наседка, двухметровый Вадик и, усаживая на шурикину кровать, показал увесистый кулак:"Чтоб молчали у меня, салаги!". Потом Вадик хотел пройти, пожать всем руки, но, разглядев офицерские погоны Цвики, не стал обострять ситуацию и забился в угол. Как еврейские пай-мальчики, вернувшиеся с занятий в шахматном клубе, по-интеллигентному робко, бочком протиснулись, затянутые в комбинезоны, танкисты - Володя Либерман, Бублик (не повезло человеку с фамилией) и вечно хмурый Лёва "с Одессы". Они заняли уголок володиной койки и сразу вся придорожная пыль фронтовых дорог рельефно осыпалась на матрас и вокруг ботинок. "Вы, такие- разтакие,- набросился на них Володя,- Задницу надо мыть приходя в приличное общество. Залезли, понимаешь, в презервативы и довольны." Володя Либерман покраснел в смущении, Бублик, привыкший не реагировать, промолчал, а Лёва буркнул: "Коптить нас так сподручнее."
    -И чего меня так тянет к землякам и медицине?!- с пониманием подмигнул сапёр. Он только что вступил в должность и зашел, представляясь,- Женя.
    -Да, мы здесь ребята крутые,- напыжился, выпятив подбородок, Володя.
    -Ну, это мы после проверим,- Женя по-хозяйски протиснулся к столу, принюхался к металлической банке пива,- Мин нет?- осведомился одобрительно.
     Водку разлили по пластиковым стаканчикам. "Лехаим,- сказал я,- За жизнь. И за Мотю." "Чтоб земля была ему пухом,"- пробасил Вадик. Славик безмолвно шевелил бледными губами, у него есть шанс быть услышанным и Иеговой и Исусом. Володя Либерман, весь пунцовый, бормотал, что он не пьет, Бублик, пропустив мимо ушей коварный вопрос о том, чем он будет закусывать, с опаской принюхивался, а Лёва "Чтоб не в последний раз!"- хлопнул свои пятьдесят грамм.
     Женя взял гитару, попробовал аккорды и запел из Высоцкого "Отражается небо в холодной воде и деревья стоят, как живые ". Молчали ребята, молчал Цвика, в интонациях почувствовав смысл песни. Над моей головой в вышине покачивались кроны древних сосен Карельского перешейка, за разлапистыми елями проступала размытой акварелью синева, одинокая береза шумела сочной зеленью на ветру. Полное ярко-желтых лисичек берестяное лукошко, в которых продавали парниковую клубнику, забыто на краю осыпающейся траншеи, оставшейся со времен финской войны. То там, то тут виднеются следы "искателей приключений"- взрытый дерн и потревоженный ковёр хвои и мха. Копали в поисках гильз. Я ползу, обдирая об узловатые коренья локти, от кустика к кустику черники весь измазанный кровавым ягодным соком. Деревья расступаются перед залитой золотом света опушкой. Я приподнимаюсь на колени, среди высокой травы проступают сероватые, размером с блюдце, шляпки грибов. Белые?
     Назойливый писк комара у самого уха отвлекает меня. Писк превращается в дребежание телефона внутренней связи.
    -Док, поднимись на наблюдательный пункт к командиру дивизии,- говорит дежурный по штабу. Его будничный голос не предвещает ничего хорошего.
    -"Он вчера не вернулся из боя",- на иврите заканчивает песню Женя.
    -Нет. Мне не понять таинственную русскую душу,- заключает Цвика.
    -Ты не прав,- поправляю его я,- Тебе не понять таинственную душу российского еврея.
    
     6
    
     Схватив автомат, я скачу через три ступеньки на крышу. В тесной надстройке-веранде в тягучей вате табачного дыма задумчиво плавает командир дивизии. Один солдат корпит над приборами, второй, накрывшись с головой, спит. В черно-белом телевизоре шевелятся размытые тени. Наш дозор - настороженные, уязвимые, открытые всем ветрам и ночным страхам. Солдат что-то повертел и изображение сменилось грязно-серой рябью неожиданно побелевшей вспышкой взрыва. Командир дивизии удовлетворенно хмыкнул. Тут он заметил меня: "Послушайте, доктор, террористы обстреляли наш танк на высоте "Двадцать звездочек". Мы ответили огнём.- Экран телевизора вновь озарился белым свечением. После первого выстрела командир танка потерял слух на одно ухо. Что это может быть?"
    -Наверно лопнула барабанная перепонка,- предположил я,- Дайте мне поговорить с экипажем.
    Солдат защелкал тумблерами, переводя связь:"Здесь доктор- "двадцать звёздочек", ответьте! "
    -"Двадцать звёздочек" слушает!
    -Здесь доктор,- повторил я,- Мне надо знать, есть ли выделения из уха!
    -Что?!
    -Из уха течет?
    Несколько минут мы слышали тяжёлое сипение. Можно себе представить как в темноте консервной банки, именуемой танком, раскалённой за день, а сейчас излучающей тепло и от того еще более горячей, в кромешной темноте, пальцами измазанными тавотом, под шлемофоном люди пытаются что-то нащупать в ушной раковине.
    -Ухо потное,- доложили.
    -Лопнула барабанная перепонка,- повторил я,- Других причин вроде нет. Это пройдет.
    -Опасности для жизни- никакой,- заключил командир дивизии,- Продолжаем воевать. Доктор, для душевного спокойствия, поговори с каким-нибудь докой по ушам. И запиши в журнал, - добавил назидательно.
     "Главное в жизни,- крамольно наставлял нас "полковник- подоконник,"- не учет и отчетность, а фиговый листок на задницу." Видимо у нашего командира тоже были подобные учителя.
    -Завтра, когда танк вернётся, я должен видеть солдата!
    -Само собой разумеется.
     В отделении ухо-горло-нос долго не снимали трубку. Наконец ответила дежурная сестра. Я представился - кто я и откуда - и попросил врача. Даже человек, несведущий в медицине, знает, что есть врачи широкого профиля, а есть узкие специалисты - каста, элита, недосягаемые! Их трудно поймать, они появляются не вовремя с кислой миной на лице или наоборот - чересчур приветливые, отвлекают всех от обхода, говорят банальности и подкалывают замечаниями типа "с такими пустяками и сами могли бы разобраться". "Если не хочешь разбудить зверя- не тревожь меня" удобно устраиваясь в операционном кресле перед отходом в сладкий полуденный сон, наставлял врачебный молодняк обрюзгший Оська, приобретший имя и состояние на вырывание аденоидов и промывании фонтанирующих гноем ленинградских синуситов.
     Я, не вняв совету, совершил страшное - разбудил специалиста. Сперва в трубке раздалось профессорское прокашливание, потом хрипловатое- "Да, я Вас слушаю"- видимо со сна человек забыл, что уже несколько лет как сменил страну обитания. Я коротко обрисовал ситуацию. Молчание собеседника было равно гомерическому смеху - он подбирал слова, чтобы язвительнее ужалить. Свою атаку лор-врач начал издалека: "Простите, коллега, я что-то не понял. Что вы хотите узнать?" Я повторил: "У нас, в Ливане, выстрелил танк. После выстрела танкист потерял слух на одну ухо. Что может быть ещё, кроме разрыва барабанной перепонки?"
     Спящему в постели не понять прикорнувшего на земле, он не поймет, как за скалой можно прикрыться от ветра. Острые ощущения он предпочитает получать с комфортом поздним вечером, размякая в кресле, просматривая по кабелю единоборство крепко сбитых одиноких бойцов за справедливость и демократию, в тяжёлую минуту морально и телесно подпираемых крутобедрыми незнакомками, по единому сценарию, без сомнения, крушащих под одну гребенку агентов КГБ, наркомафию, вьетконговцев, ливийских террористов и атомных маньяков.
    -Доктор, мне неловко бросать тень на Ваших учителей, но они должны были научить Вас заглянуть в ухо и объснить, что там можно увидеть. Для этого совсем необязательно поднимать на ноги пол-Израиля.
    На войне как на войне, врага надо бить его оружием: "Коллега, зачем такое самомнение, я разбудил только Вас. Остальные спят, благодаря тому оглохшему мальчику, продолжаюшему вести огонь. Поверьте, мне самому очень хочется заглянуть ему в ухо, но для этого нужно взять танк, несколько бронемашин, дюжину молодых жизней и отправиться в путешествие по пересеченной местности. Я думаю это несопоставимая цена для прерванного сновидения". Только круглый идиот не внемлет голосу разума, профессорское хрипение соответствовало взвыванию компьютера прошлого поколения, прокручивающего программу:"Абсолютно с Вами согласен, акустичекая травма. Анамнез, клиника, всё соответствует. Лечение временем."
    -Благодарю Вас. Извините за ночной звонок.
     Внизу, позевывая и жуя зубочистку, меня поджидал Молдаван. "Слышь ты, ленинградец,- окликнул он, тоном панибратства и превосходства, свойственным жителям глубокой провинции, выбившихся на заметную работу,- Что вы в поликлинике против меня имеете?"
    -Ничего. Руки надо мыть после туалета.
    -Нет. Ты скажи, кофе с шоколадным печеньем у вас всегда есть?
    -Разумеется, Молдован. Я никак не могу без кофе.
    -Шницеля твои ребята в тостере жарят?
    -Жарят. Не твою же бурду хлебать.
    -Вот видишь, я к вам всей душой, а Володька твой,- прочувствовавшись, Молдован был готов прослезиться,- обещал отправить меня в Девяносто первый полк. Где это? В Негев? Ты же знаешь, я- боец! Меня из-за плоскостопия в парашютисты не пустили! А вы меня в пустыню, к верблюдам! На кулички!
     Я не сразу понял, в ту ночь с сообразительностью у медицины были серьёзные проблемы, а когда до меня дошло, от души расхохотался, окончательно повергнув Молдована:"Парень, ты не бойся, это недалеко. Чешские Будейовицы, может слышал? У тебя будет классный командир - поручик Лукаш, а когда ты помрёшь от тифа в дизентерийном бараке, тебя приедет отпевать фельдкурат Отто Кац, тоже, кстати, еврей."
    -Чекнутые,- повертел пальцем у виска Молдован,- Лечиться надо.
    -Читай Швейка, парень!
     Помните с чего все началась? "Кокнули, значит, Фердинанда-то нашего". То-то. Теперь эта фраза немым указателем застыла на крутых поворотах истории. В поликлинике в одиночестве перебирал гитарные струны Женя.
    -Док, три новости. Одна другой хуже.
    -Начинай по-порядку.
    -Во-первых, мы пропустили "Крокодил Денди", с ослепительной Линдой Ковальской.
    -Се ля ви, как говорят французы. На всех красоток не оближешься.
    -Второе. Убили нашего премьера.
    -Как так?!- наивно вырвалось у меня.
    -Не веришь? Включи телевизор. Я уже устал слушать. Шлепнули на митинге по методу Фанни Каплан.
    -Массы не всегда меняют своих вождей примитивным голосованием,- я развел руками. Не могу сказать, что меня охватила шекспировская гамма страстей- регулярная смена генеральных секретарей при неизменном коммунистическом курсе выработала иммунитет власти. Выползавшие погреться под робкое северное солнышко сморщенные старушки, в безобразных драповых пальто и серых платках, украдкой крестились: "Господи, чтоб только войны не было!" Но у нас война вот, даже не под боком, мы в её эпицентре,- Что может быть хуже?
    -Но самое паршивое, док, у тебя пятидесятипроцентная потеря личного состава.
    -?
    -Володя- слабак, с одной рюмки распустил сопли. Стал бегать, "Хизбаллу" искать. Хотел набить ей морду.
    -Ну?
    -Что-ну? Поймал я его, слюни вытер, спать уложил,- Женя потянулся к полке с чашками, поликлиническими журналами, медицинским справочником Мерка, иврито-арабским и русско-английским словарями,-Что у тебя есть почитать?
    -Завалялась здесь где-то книга о евреях в окопах Сталинграда. С печатью районной библиотеки. Эстафета предыдущих поколений.
    -Не, о войне я не хочу. Ну её, и без книг хватает. Цвика сказал, что у мотиной мамы брат погиб на канале. Мотя мог здесь не служить.
     -Мы - мирный народ ростовщиков, ремесленников, социал-демократов и представителей творческих профессий,-я зажег под кофейником плитку. С ленивым хлюпаньем вулканической грязи вздулась жирная пена,- Пошли, подышим свежим воздухом.
     Часовой, дежуривший в наблюдательной будке, слушал радио и плакал. "Я не могу поверить, что еврей мог убить еврея!"- повторял он.
    -К сожалению, такие вещи встречались и прежде,- посочувствовал Женя,- Евреи всегда плохо уживались между собой. Поэтому две тысячи лет жили без государства.
    -Рабин, он победитель, герой, лидер,- продолжал часовой,- Как можно?!
    -С этой минуты- он символ,- сказал я наливая ему кофе,-Победы забудутся. Лидеры поменяются. Для политика, как и для артиста, важен уход со сцены. Хотя, каждый в душе мечтает умереть в собственной постели в окружении горюющих родственников.
    Солдат, грея руки, раскатывал чашку между ладоней:"Как много вокруг смерти!"- сокрушенно вздохнул он.
    
     7
    
     Впереди густо заварилась чернота ливанской ночи. Рядом, бледные, как лица покойников, мерцали редкие огни арабских деревень. Позади, далеко-далеко, по ту сторону границы, тянули к себе россыпью теплого желтого света наши северные поселения. Ночной воздух был ароматен и чист, как на Марсовом поле, когда приторно пахла сирень. Её ветвистые кусты накрывали чугунные скамейки, скрывая от любопытствующего взгляда ищушие уединения в белой ночи влюбленные парочки. В точке замершего времени всегда пересекаются тема первой любви и кладбищенского забвения. Тень здания Ленэнерго тянулась к граниту могил, испещренных иероглифами революционной стилистики. Торжественные церемонии по красным дням календаря и фотографирующиеся новобрачные с осторожным вниманием обходили угловой камень Урицкого, мешавшего официальной историографии своим именем-отчеством. "Евреи, повально пораженые вирусом сионизма, с давних времен пролезают в щели здания общественных формаций, тем самым расшатывая устоявшиеся моральные и государственные устои других народов",- с солдатской прямотой брякнул "полковник-подоконник" на политинформации для старшеклассников на тему "Мировой сионизм и еврейские трудящиеся". Секретарь райкома по идеологии об эпидемии СПИДА тогда еще не слышал.
     Мы присели на бетонный бруствер. После происшедшего, Женю тянуло пофилосовствовать, рассказать о себе:"Я из семьи потомственных ратников. И фамилия у нас такая, от прапрадеда пошла, он был николаевским солдатом. Двадцать пять лет служил во славу царя и отечества, за что получил право проживать вне черты оседлости. У нас дома грамота царская была. Прадед воевал с германцем, так бабка рассказывала. Дед пропал под Киевом, в сорок первом. О чем тоже бумага имелась. Отчим отца был гвардии полковником. После него полсерванта орденских коробочек осталось. Отец дослужился до майора, после попал под сокрашение. Я - продолжатель династии, сквозь тернии, так сказать, к звездам, то есть к фалафелям.- Женя намекал на металлические кружки на погонах старших офицеров,- А ты что скажешь, док?"
    -Не люблю профессиональных военных. Это пожизненные иждивенцы, предназначенные для одного - по зову государства отдать жизнь, не раздумывая. На практике, как обычно, выходит несколько иначе- первыми головы под пули подставляют другие, честно отдающие свою повинность. По-моему, нормальные люди выше лейтенантов не растут. И мне свои два гроба на плечи не давят.
    Женя мелким глотком отпил кофе: "Видно тебе кто-то хорошо наступил на хвост, док."
    -Да, был тут один капитан,- я вспомнил, что Шурик еще не представил мне "опровержение от медчасти".
     Когда инспектора были на подъезде к базе, "Хизбалла" сделала несколько выстрелов из минометов- не метко, как говорят в сводках новостей- " не причинив ущерб", но с истошным воем вспугнув стаи одичавших собак и напомнив о своем присутствии. На господ проверяющих это подействовало, и меньше, чем за полтора часа, они закруглились. Нами занимался капитан, от понимания важности своего места в истории, задравший характерный мясистый нос с горбинкой, оттопыривший нижнюю губу, отвисшую из-за неправильного прикуса, и выпятивший брюшко среднестатистического израильтянина. "Где же Вы, друзья-антисемиты?! Дорогие спутники мои!"- Шурик тихо напел мне прямо в ухо свой припев- присказку.
     Мы друг другу сразу не понравились. Капитан говорил на ровном, правильном иврите, стараясь скрыть акцент. Он сунулся в журналы документации и в порыве рвения, будто ненароком, провел пальцем, проверяя чистоту, по полкам. "У нас уважают труд уборщицы"- чуть было не вырвалось у меня.
     Буря разразилась у ребят в комнате. Взгляд капитана наткнулся на календарь - глянцевый разворот с запечетленной на нем загорелой патловолосой красавицей с профессионально высокой грудью, втянутым животом и узкой желтой полоской на облепленных морским песком полных бедрах. Фотограф не слишком удачно установил свою модель и впечатление портил продолговатый нос излишне выступавший на фоне белых барашков волн.
    -Ма зе?- своим ровным, неэмоциональным голосом спросил капитан.
    -Переходяшее красное знамя,- не выдержал я.
    -Ма?
    -Каждый вечер,- в тон ему объяснил я,- мы проводим пятиминутку с целью выявить отличника боевой и политической подготовки. Победителю присуждается на ночь этот вымпел, который вешается над его кроватью.
    Мои ребята беззвучно загибались, капитан молчал и я продолжил:"Можно согласиться с Вами, что такой вымпел не слишком эстетичен. Но, лучшего в наших условиях не нашлось."
    -Всё!- на чистом русском отрезал капитан,- Я вижу, у вас здесь весело.
     Теперь из-за моей несдержанности приходится разводить бумажную канитель.
    -Задание не выполнено,- констатирует Женя,- Пошли будить пацана. Пусть пишет.
     Нас опять опередила сирена. Горизонт окрасился сполохами огня. Мимо с тяжелым топотом и лязгом затворов прогалопировали еще не продравшие глаз пехотинцы. Последним, спотыкаясь и поминая всех святых, плелся Вадик. Спросонья он зацепился рогаткой пулемёта за сетку ограждения и потянул плечо.
    -Не дождалась "Хизбалла" рассвета. Торопится.- проворчал Женя,- Ей террористов выводить надо. Пора возвращаться под знамена Корана. Небось расслаблялись где-то здесь у нас под боком у своей мусульманской вдовушки.
     Но он ошибся. Спецподразделение, неизвестно как забредшее в наши края, осложнилось в выполнении задачи и с едва занявшимся рассветом, мы вышли ему навстречу. В бледном свете медленно растворялись молочные прожилки тумана, вуалью накрывшие придорожные обломки скал. Вцепившись в отполированный ладонями приклад пулемета и скользя подошвами по рифленой броне пола, пытаясь удержать равновесие в штормовой тряске, я смотрел на пробитую гусеницами в каменистой целине дорогу. Впереди, то задирая к небу ствол, то опрокидываясь вниз, взвывая, форсируя двигатели, преодолевая припятствия и пространство, двигался танк. Вдруг он замер и Володька тут же дернул меня за ногу: "Док, с вещами на выход!" Шутник нашелся! Шурик уже расправил, подавая, как даме пальто, особый жилет, в котором, кроме четырех рожков к автомату, в специально нашитых карманах понапихано все то, о чем простым смертным лучше не знать и не догадываться. Все для спасения души, отрывающейся от тела.
    
     "Финиш! Дальше не поеду,- заявил шофер и, в знак решительного подтверждения своих слов, положил голову на руль,- Дворы узкие, задом не выедешь и колеса о гвозди пропороть можно". В салоне, ссутулившись на кресле, спала медсестричка. Спрыгнув в затянувшееся тонким ледком хлипкое месиво, пришлось и идти одному. Вызов какой-то дурацкий; во втором часу ночи позвонила старушка и запричитала:"Милые вы мои, приезжайте скорей, внучок помирает!" А от чего и как пройти- толком не смогла объяснить. Теперь топай, следуя невразумительной писульке регистратора:"лево- третий двор, право- пятая парадная, лестница- вверх, лестница- вниз". Шахты дворов, с кружащимися снежными хлопьями, уходили вверх, открываясь небу маленькими, слепыми окошками. Бездомные кошки бесплотными тенями сигали из-под ног за сетки подвалов. Упругая, скрипучая пружина сопротивлялась, прежде чем пустила внутрь. Жидкий свет одинокой лампочки освещал две лестницы, спиралью ввинчивающиеся одна в другую.
     Дверь, обитая ободранным дерматином, поддалась и в лицо дыхнуло спертым, прокисшым запахом коммунальной квартиры. Передо мной открылась бесконечная клоака коридора, забитая гробоподобными шкафами, тумбами, окованными сундуками с ветошью прабабкиного приданого. С потолка столактитами свисали велосипеды. Словно из земли воскресла мумифицированная старушка, по-блокадному крест на крест перехваченная платком, засеменила, подгребая ручонками, и приговаривая: "Ой, миленький! Ой, идем доктор! Ой, внучек!" Доски пола скрипели под ногами и прогибались. Из-за замшелых перегородок доносились послеполуночные вздохи и храп, из укромных уголков, как из прошлого, выползали призраки и согнувшись спешили по нужде.
     Так же неожиданно, как и появившись, старушка исчезла. Постепено глаза привыкли к темноте и прояснились тени лежанки с очертаниями человеческого тела. Неуверенно протянув вперед руку, я ощутил пальцами накрывшую его ветошь стеганого одеяла с торчащей ватой. Заключив, что тело разогрелось во сне и слегка двигается в такт дыханию, решительно сдернул лохмотья. На кровати безмятежно спал парень с белоснежным, развитым торсом качка. С глупым вопросом: "Врача вызывали?"- я бесцеремонно растолкал его. Парень сел, зевая и почесываясь, уставился на мой не совсем чистый халат, перевел взгляд на докторский чемоданчик, как бы пытаясь уяснить, есть ли там наркотики, и... звонко рассмеялся: "Не обижайся парень. Бабуся у меня шебутная. Я в сортире газетку почитал, а она невесть что подумала. Маразм, сам понимаешь." Пропала ночь. Мне вслед проскрипело, как из преисподней- "Доктор, это не дизентерия? Нет?"- и я выбрался на свежий воздух.
     "Рафик" основательно припорошило. От работающий печки исходило приятное тепло, отогревая промокшие ноги. На коже сапог пропотевали солевые разводы. "Выбирай якорь, водила! Работать надо." Шофер, смёл с капота пригоршню снега, крякнув, протер лицо: "Работать? Работа не еврей, в Израиль не уедет!"
    
     8
    
     Ремни, на коротком дыхании, спирают грудь, взмокнув, гимнастерка прилипла к спине. Пацаны складно сопят за спиной. У придорожных скал прилегли бойцы с измазанными черной краской лицами. "Алло, доктор!"- окрикнули нас. У засохшего куста несколько человек, ожидая, стоят в полный рост рядом с носилками. "Ты доктор?"- спрашивает раненый, у него спокойное лицо с заострившимися чертами, на лбу фломастером написано время наложения жгута. Я присаживаюсь на корточки- " Как дела?" "Ничего. Ногу задело."- просунув руку под аккуратно заправленное одеяло чувствую остывшую, восковую конечность, а рядом пульс и жар второй.
     "Шалом, доктор,- обращается ко мне боец, протягивая руку,- Я, санитар. Есть двое раненых, один..."
    -Вижу! Где второй?- поднявшись, перебиваю его.
    -Я...- санитар тяжело опускается на камень. Он похож на Иисуса, присевшего в пустыне перед последней дорогой на Иерусалим. Володя с Шуриком укладывают его на носилки, распарывают штаны. Как оспенными щербинами, ноги испещрены следами осколков. Недосчитав до сорока,пацаны сбиваются. "Инфузия. Повязки. Быстро!"- тороплю я их. Володя распихивает по карманам упаковки от стерильных салфеток. Ничего не должно остаться врагу.
     С неизменной улыбкой и сигаретой подходит командир дивизии. Он только что прибыл со всеми офицерами штаба и полон сил,- "Как дела, доктор? Раненые в порядке? Может лучше перенести их в бронетранспортер?"
    -Где командир отделения, собрать людей! Приготовиться к прочесыванию местности!- отрывисто приказывает он,- Где следопыты?!
     Запах порохового дыма мутит мозги и возбуждает лучше хорошего наркотика. В таких случаях начальство надо во-первых нейтрализовать, а во-вторых преобразовать его энергию в полезную тебе и пустить в нужное русло. "Необходим вертолет. Состояние одного раненого тяжелое",- говорю я. "Понятно. Вертолет будет через двадцать минут." Раздается короткая команда, носилки всплывают над головами. Тонкая человеческая змейка, теряющаяся среди библейской пустыни, медленно карабкается по склону к разравненной природой площадке, где можно принять вертолет. Пехотинцы парами меняются под носилками. Замыкающим, тяжело ступает Вадик, подгоняя: "Шнелле, юде, шнелле!"
     Внизу, над умиротворенной патриархальной жизнью деревенькой, распластав крылья, плавными кругами парит орел - гордый и одинокий хищник над первозданной природой. Нет ему дела, оперенному стервятнику со стальным клювом, до человеческих страданий. Острым взглядом высматривает он добычу- мышь-полевую или гада ползучего. Полет орла завораживает.
     Разбив хрустальную тишину, душераздирающе завыл муэдзин, призывая правоверных на молитву. Его вопль, усиленный динамиками, отражается эхом. Подстегиваемые им, мы прибавляем шагу. Что-то вспугнуло хишника и он, изменив траекторию, стремительно взмывает ввысь. Неужели так и не привык к человеческому голосу?! Но нет- в небе появилось нечто новое, незнакомое и пугающее. Из-за минарета выглядывет сплюснутое, акулье тело "Кобры"- вертолета сопровождения.
     Почти сливаясь с землей, долгожданная вертушка, цвета навозной жижи, описав полукруг, зависла перед нами. Преодолевая сопротивление отбрасываемого пропеллером воздушного потока, с секущими лицо песчинками, подтаскиваем к нему носилки. Первый раненый,приподнявшись на локте, слабо салютует нам рукой. "Мы еще вернемся",- не слышу, но читаю я по губам.
     Шлемоголовые инопланетяне сидят в капсуле вертолета. Один из них крепит носилки вдоль борта."Осколочные ранения... Жгут..."- кричу я ему, пытаясь перекричать гул моторов. "Доктор, доктор",- меня дергает за рукав солдат с разорваной розочкой щекой и кровавым подтеком на лице. Откуда такой взялся?! "Доктор! Командир послал меня спросить- могу ли я остаться?" Времени на раздумывание нет, я хватаю его за шкирку и поясной ремень и подаю вперед барахтающееся тело- "Принимай. Еще один!". Шлемоголовый втягивает солдата вовнутрь.
     Позже, из больницы, мне сообщат что осколок застрял в носовой пазухе. Парня не прооперировали, будет до ста двадцати носить свои девять грамм, раз лежат, не мешают, а его рентгеновский снимок напечатали в научном журнале в рубрике "Курьёзы"- напомнив сколько миллиметров разделяют порой жизнь и смерть.
     Низко-низко, резко забирая от нас в сторону, вертолет взлетает и, оставляя за собой светящейся нити отстреливаемых тепловых шаров, уходит вверх, разворачиваясь в сторону Израиля. Мы провожаем его глазами, задирая головы. Высоко в небе тают барашковые следы от двух истребителей идущих на север. В Бекаа. К базам террористов.
    -На сегодня война закончилась,- подытоживает Шурик.
     Солдаты уходят на прочесывание местности. Нас отводят в резерв стоять на крутом изгибе дороги возле брошенной жителями деревни, в которой, по данным разведки, обитают несколько стариков, а по ночам в бинокль можно увидеть слабое мерцание огня в окошках. Место гнилое, заслужившее дурную славу, много лет назад "Хизбалла" успешно напала здесь на нашу колонну, захватив тела двух наших мальчиков. Только сейчас, после продолжительных тайных переговоров с участием "Красного Креста", нейтралов, задействовав неофициальные дипломатические контакты, освободив живых террористов, мы вернули их назад на свою, но еще не признанную многими, землю.
     К нам присылают цадальника на джипе. Не понятно- кто кого должен охранять, но союзник настроен решительно. Как преданную спутницу с грубой мужской лаской придерживают за шею, так он сжимает за ствол прислоненный на соседнем сидении "Калач". Автомат подобен безропотной кляче тянущей свое ярмо. Ни ветошь, ни масло не касались его механизма, обмотанная изолентой обойма, приржавела к корпусу, но- берегись- патрон в стволе, а взведенные пружины боя не подведут. Недаром говаривал "полковник- подоконник": "Всякие там арабы с негритосами из недоразвитых стран нам за калашников руки лобызать должны! Мы их безотказным оружием борьбы с монополистами-империалистами вооружили."
     Скаля гнилые зубы, цадальник предлагает лепешки с травой полезной, по его словам, для продления жизни и, главное, потенции. Отказываясь, Володя смеется. "Дедушка- начальник, дай мне увольнительную, а там я и без его снадобий справлюсь!" Цадальник, догадываясь о чем речь, хихикает с мужской двусмысленностью. "Разговорчики, понимаешь!"- я бесцеремонно проверяю предохранитель на его оружие- от греха подальше. Теперь главное удержать интонацию: "Шурик, тебе давно не икалось!" Шурик, с младенческой наивностью, моргает, открыв рот и, сообразив, копается, невнятно бормоча оправдания, по карманам, наконец извлекая сложенные в четверо листочки, из которых выпадают затычки для ушей. Я бегло просматриваю его ответ высокому начальству. Молодец, прикрыл округлыми фразами всякое отсутствие мысли. "Сойдет,- вслух роняю я,- Сейчас, главное, пацаны, смотрите в оба".
     Из нависшей над нами хибары раздается подозрительный стук, в слюдяном окошке зажегся свет. Мы насторожились, подняв автоматы. Стук повторился. Прошло несколько томительно- длинных секунд, называемых временем реакции. Или мы врываемся вовнутрь, для выяснения источника стука, рискуя оказаться в западне, или ждем, и тогда нас могут отстрелять, как куропаток.
     Со скрипом двери, открываемой привидением, из утлого жилища появился серый ослик и, подойдя к ограде, покивал нам своей тупой мордой.
    -Дадим "хизбаллону" хлеба,- обрадовался Шурик,-Задобрим вражину.
    Вылезшая из хибары ведьма, бранью и хворостиной загнала ослика в дом.
    -Пресекли недозволенный контакт с противником,- не огорчился Шурик, хлебной горбушкой извлекая из банки шоколадную мазилку,-Ничего, нам больше достанется.
     Через пару часов нас свернули и мы вернулись на базу. Пацаны подают броневичок на стоянку. "Прибрать... Убрать... Восполнить..."- командую я.
    -А пожрать?- веселится Володя.
    Я не отвечаю и стучу в окошко к радистам:"Рустик, не в службу, а в дружбу,- подаю ему шурикины листочки,- отфаксь на все четыре стороны. Шоб успокоились."
    -И всё?- умный Рустик смотрит на меня ясными глазами.
    -Дай связь.
    Рустик просовывает трубку сквозь решетку.
     "Ну здравствуй, это я. Не разбудил? Новости не слушала? Ну и хорошо. Мы уже встали. Ребята сейчас перышки почистят и пойдем принимать витамины с жирами и углеводами. Пока."
     Мимо нашего броневичка гуртом потянулись пехотинцы. Приветствуя их, Шурик известным жестом выбросил вперед руку и заговорил, картавя: "Товарищи евреи -решение вашего вопроса, о котором так долго говорили большевики- свершилось!- лукавая усмешка, -А то что вы промахнулись и вместо Палестины попали севернее- то это следствие вашей политической близорукости, позволившей сиониствующим меньшевикам оболванить несознательные массы и увести их за границу подальше от решения насущных проблем. Пеняйте на себя, батенька! Вадик, что ты рот раскрыл? Ты меня понял? Или повторить?"
    -Я тебя понял,- в одно касание двухметровый Вадик взлетает на крышу броневичка и вдвоем с Шуриком они отплясывают импровизированный танец с притопыванием, закладыванием пальцев за складки бронежилета и выделыванием коленцев. Смесь фрейлекса с камаринской. Солдаты гогочут и аплодируют.
     После полудня, сбросив из-под крыльев тонны песка, вернулся танк с высоты "Двадцать звездочек". Вылезшие из башни танкисты машут метлами, расправляя затекшие конечности. Я нажал кнопку селекторной связи.
    -Слушаю,- с шепелявым южноамериканским акцентом гаркнул офицер танкистов с ласкающим российский слух именем и фамилией- Хулио Лысенко.
    Гусаров и генетиков прошу молчать! Наш Хулио истинный аргентинец- у него в голове ветер прерий, самая большая трагедия- пропущенный футбольный матч, а разницы между танком и бычком на родео- никакой- главное на скорости удержаться в седле.
    -Хулио, где пострадавший?!
    В ответ раздается свист соловья-разбойника и буквально через минуту Володя кричит мне из амбулатории:"Доктор, морганисты-вейсманисты прибыли".
     Трагедия оборачивается комедией с прологом и эпилогом. Солдат не один, его плотно обступили товарищи- мол в обиду не дадим. В роли парламентеров знакомая троица- Володя Либерман, Бублик и Лёва"с Одессы".
    -Ухо!
    -Видете ли,- интеллигентно издалека начал Володя Либерман.
    -Ухо!
    Бублик пасмурно молчит, всем видом показывая, что говорить не о чем.
    -Парня судить не будете?- поставил вопрос ребром Лёва.
    -Что за дискуссия?!- я поднял отоскоп, как жезл,- Пусть покажет ухо.
    Танкист чуть не плакал:"Я в порядке. Просто после выстрела полетел наушник".
    -Все. Володя, закрывай лавочку- идем смотреть телевизор.
    
     9
    
     Смотреть было нечего. Беснующаяся толпа, разогретая инстинктом стада и крови, рукоплескала своим кумирам- потомкам мамелюков и янычар, повязавших лбы зелеными тряпками со словами из Корана и клявшихся умереть за святое дело. "Не истребимо слово пророка,- заскучал с выразительными интонациями Шурик,- Крестоносцы сюда ходили? Ходили! Суворов Исмаил брал? Брал! Наполеон при пирамидах прикурить давал?"
    -Не хнычь, мамуля,- остановил его исторические изыскания Володя,- Просто все ждали нас!
     Толпа распалясь, как положено по такому празднику, стала жечь израильские и американские флаги и чучело дяди Сэма в цилиндре. "Америке хорошо,- продолжал хандрить Шурик,- она большая и она далеко. А Израиль маленький,- Шурик показал фалангу мизинца,- Вот такой. И рядом."
    -Гранатой бы их,- мрачно заметил Вадик, сидящий в позе старого гренадера, опершегося на ружьё.
     Я переключил канал. После портрета сирийского президента нам показали вытянувшиеся перед допотопными, увязшими в песке, гаубицами бравые артиллерийские расчеты, щелкающие каблуками и рапортующие.
    -Уберите этих придурков!- взмолился Шурик.
     Сирийцы поменяли обыденную реальность на художественную. Фильм был снят по лучшим рецептам киностудии имени Довженко- доблестный сирийский солдат, не забывая сдувать со ствола пороховую пыль и вытирать об рукав лезвие клинка, крошил сыпавшихся на него, словно картошка из прохудившегося мешка, израильтян направо и налево. Наши солдаты напоминали немецко-фашистских захватчиков, путались тощими ногами в импровизированных полах шинели и стреляли с бедра. Последний солдат израильской армии был взят в плен. Пушки на обоих каналах победно полыхнули огнем.
    
     За чугунной оградой больницы резвились киношники. "Дубль первый". Между разросшимися деревьями, по аллее, туда-сюда ездит экипаж. "Дубль второй". Съезжаются гости на бал. "Дубль!" Подхватив юбку, актриса перебегает от подъезда с прислоненными колоннами к клумбе. "Дубль!" "Дубль!" Платформу с оператором катают за ее спиной. Она проходит походкой павы, русская барышня из ушедшего века. "Душенька моя,- страдает режиссер, не суетись! Плавне-е-е..."- вытягивает он.
    -Про что снимаете?- любопытствуют сбежавшиеся сестрички-лимитчицы у озабоченной ассистентши с хлопушкой и блокнотом.
    -Тургенев? Толстой?- гадают они, морща лобики, напрягаясь,- Бальзак! Оноре Дэ!
    -Девочки,- с усталой интеллигентностью говорит ассистентша,- Это Печерин. Повесть о потерянном поколении.
     Наверно все поколения потеряные, или обманутые, и у всех есть герои нашего времени, только об этом они узнают позже. Гораздо позже.
    -По- моему, персонажи Ремарка ближе к нам,- я покачиваю эрудицией перед медперсоналом, намекая на дискуссию.
    -На каком-то там фронте без всяких там перемен,- весело поддерживает меня курносый паренек в открахмаленном халате и чепчике - студент. Ассистентша смотрит на него поверх очков:"Вы понимаете, в жизни..."- плетет она фразу. Студент согласно кивает, медленно заводясь:"Да, конечно, я понимаю."
    -Стоп,- радостно кричит режиссер,- Снято!
    -Пошли,- говорю я студенту,- Пора грызть гранит науки.
     Парнишка восстановился в институте после Афганистана, куда попал за непонимание принципов построения дружбы между народами - дал по морде негру, соблазнявшему дебелую провинциалочку импортными кроссовками. Пройдя школу бойца интернационалиста, он сохранил простодушную улыбку, но в корне изменил свое восприятие мира и на простой, без подтекста, вопрос- "Какая сыпь характерна для ветрянки?" отвечал:"Поражения кожи бывают от болезней и от напалма. Давайте я лучше расскажу..." Теперь я тоже могу о многом рассказать.
     Навстречу нам ковыляет- "нога-косит, рука-просит"- ходячая достопримечательность больницы - Израиль Соломонович, этакий местечковый слабоумный, переломанный в призме государственного маштаба. Израиль Соломоновича и ему подобных называли "России верные жиды." Советская власть, ликвидировав черту оседлости, дала им осуществить мечту поколений - получить образование, взамен приучив вместо синагоги ходить на партсобрания, заставив отречься от родственников заграницей и других, менее удачливых, братьев и сестер, объявленных классовыми врагами и вражескими наймитами, в знак единения позволив сохранить лишь рудиментарные остатки национального самосознания - пятый пункт, легкая картавость, десяток- другой слов на идиш, и, некоторым упрямцам, снисходительно не изменив доставшиеся от покойных родителей первоначальное имя-отчество.
     Вместе с советской властью Израиль Соломонович учился, мужал, строил и сражался. Первый раз судьба объявила ему, что принесенных жертв и преодоленных лишений недостаточно в пятьдесят третьем году. Израиль Соломоновичу объяснили, что он, выполняя задание мирового сионизма, травил доверчивых граждан и вызвали на собрание партактива. Израиль Соломонович вызов принял, надел почищенный в химчистке пиджачок, нацепил на него правительственные медали и привинтил орденскую планку.
    -Я тоже был на фронте,- сказал председатель,- но у меня есть только медали.
    -Потому что ты трус,- ответил Израиль Соломонович и слег с инфарктом, отстояв честь, достоинство и партбилет.
     Казалось, все успокоилось и можно продолжать жить, и даже дышать стало легче. Израиль Соломонович работал, старел, строил кооперативные квартиры - сперва себе, потом дочери, растил внука. Но, оказалось, что быстро дряхлеющая вместе с вождями, система просто выжидала и в середине семидесятых, взяла реванш. Объявилась не какая-то там безымянная "тель-авивская тетя", а в доброй памяти и полном здравии родная сестра Израиль Соломоновича Двора, которую он в последний раз видел, прощаясь на перроне, уезжая по комсомольской путевке учиться. С остекленевшими от слез глазами Двора тянулась к нему на цыпочках, повторяя:"Не пропадай, Изенька! Пиши, Изенька!" Пробежав несколько метров вслед за тронувшимся теплушками, Двора крикнула- "Я найду тебя, Изька!" И нашла, прислав письма с полароидными снимками своих белозубых американских внуков. Израиль Соломонович, вместо радости, с горечью почувствовал приближение беды. Дочь, разговаривая с ним, блуждала взглядом. Зять, инфантильный раззява, неприспособленный к жизни, перестал заходить, интересуясь здоровьем, а, нарочно раздражая, звонил, пересказывая последние новости от "Голос Америки".
     Через полгода, венским транзитом молодые отбыли на тихоокеанское побережье Соединенных Штатов, а Израиль Соломоновича пригласили на партсобрание. С поправкой на время, спектакль в дурных декорациях повторился. Парторг, с депутатским значком, обращаясь поверх голов к светлому будущему, сказал с рабоче-крестьянской ясностью, что Израиль Соломонович получил от Советской власти все - право на работу, профессию, жильё, обеспеченную старость, а вместо благодарности выростил будущего солдата армии нашего вероятного противника. Израиль Соломонович молчал, соглашаясь с правдивой логикой; он ощущал себя предателем. У него хватило сил сдать партбилет, приехать на автобусе домой, и здесь его разбил инсульт. Жизнь потяряла для Израиль Соломоновича смысл. Идти было некуда. Оставалась одна больница. С автоматизмом павловской собачки Израиль Соломонович ежедневно появлялся здесь, бродя по дорожкам. Работницы пищеблока, испытывая сострадание, иногда звали его снять пробу.
    -Зд-г-равствуйте, молодые люди,- шамкает Израиль Соломонович, раздвигая склееные прогорклой слюной губы,- Что скажете, хо-г-ошего?
    -Нет в жизни счастья,- опять вставляет свое слово студент,- Зачетку- крысы съели, куратор,- хлопает он меня по плечу,- на выезд подался, а нам, простым русским людям, остается корпеть под татаро- монголом, потому как бежать нам не куда и нигде нас не ждут.
     С неба обильно посыпалась белая пышная крупа, перемешанная с изморозью. Крупные снежинки путались в кучерявых волосах-пружинках старика. Израиль Соломонович, пожав плечами своим мыслям, колченого пошлепал прочь.
    -К весне тебя уже здесь не будет,- сказал мне студент,- И мосты будут разводить без тебя.
    -Да пошел ты,- беззлобно отругиваюсь я,- Какая тут романтика часами ждать в "скорой", пока их сведут обратно. Это на фотографиях красиво.
     Хотя, нет ничего лучше белых ночей! Ради них можно терпеть бесконечные осенние дожди и такие же бесконечные зимние ночи. Ради этого мгновения, когда город-призрак достается тебе одному! Ароматная свежесть после недавно прошедшего дождя, сочная зелень листвы подстриженных аллей, по пустынным улицам раздается перестук исчезнувших в небытие коннок и экипажей, черная вода в каналах замерла, зацветая, у гранита набережных.
     По невскому фарватеру, покачиваясь на легкой волне, медленно движется яхта под алыми парусами.
    -Девушка, вы Грина читали?
    -"Любите ли вы Брамса?", молодой человек?
    И в обнимку, прижавшись плечом к плечу, мы бредем мимо уснувших на кольце Конюшенной площади трамваев к незакрытому на ночь парку за витой оградой, и в высоких окнах флигелей Русского Музея, дрожит, зажигаясь, заря.
    
     10
    
     В Новый Год в Ливане стреляли беспрерывными автоматными очередями. Хлопьями падал снег, быстро оседая в лужах. В воздухе разрывались петарды.
    -Христиане радуются,- глядя на них задумчиво произнес Шурик.
    -Шура, мы чужие на этом празднике жизни,- подколол его Володя.- Пей пока не остыло.
    Мы принесли Шурику, стоящему на часах, термос с чаем. Он притоптывает, благодарно махая ушами собачьего треуха,- ни дать ни взять сторож заготконторы с берданкой.
    
     Еще один год прошел. Дед Мороз из трескающегося папье- маше у Гостиного двора одиноко мерз между моргающих крашеными лампочками обледенелых елей. По пустынному Невскому мела поземка. В низком переходе под Садовой устрашающе завывал ветер. На пухлых, прохладных губах девушки, треснувших от поцелуев на морозе, вишневым соком выступила капелька крови. "Нам надо спешить на электричку,- сказала она,- Нас ждут в Комарово!"
    -Подождут. Без нас Новый год не начнется…
     Сухой морозец жалил лицо и подгонял к даче, к жарко растопленной печи и накрытому столу. Чем возрадуется душа советского человека по праздникам?! Ею- родимой! И "Советским шампанским" по такому случаю! Салатом оливье, шпротами и селедкой под шубой на закуску, марокканскими апельсинами для экзотики и пирожными "эклер" из самого "Норда", чтоб прочуствовать радость жизни. Срубленная елочка, с красной звездой на макушке, в углу, оттаивая, пахнет хвоей и смолой.
     "В следующем году в Иерусалиме,"- не к месту брякнул под кремлевские куранты ухо-горло-нос Оська, притягивая к себе чью-то талию, пищащую восторгом от его юмора и нахальства. Нынче, по слухам, оськина голова обросла пейсами, накрылась черной шляпой и бывший питерский ловелас усердно корпит над святыми писаниями в Бруклине. Да и остальных, с кем начинали жизнь, широким броском раскидала жизнь от Австралии до Канады, только друг-однокашник Мишка со своим батальоном сидит на другом конце Зоны Безопасности.
     В душе была горячая вода. Почти кипяток. Минут через пятнадцать я очнулся- нет, не сирена. Звонил телефон- обычный, не внутренний. Понял я это поздно, приплясывая босиком на холодном каменной полу. Звонил Мишка- лёгок на помине-"Привет! Что делаешь?"
    -Пою в клозетте.
    -"Happy new year?"
    -Нет. "Oh- Oh! You' re in the army now!"
    -А! Я тебя поздравить хотел. Потрепаться. Как тебе служится, с кем тебе блудится.
    -Спасибо. Давай после дембеля. На следующий год в Иерусалиме,- я улыбнулся, опять вспомнив Оську - везло же тогда человеку с бабами.
     К утру те, кто еще сохранил после вчерашнего способность передвигаться и мыслить, выползли из испоганенной перегаром берлоги на свежий воздух и оказались в сказке. Мороз сковал стекла причудливым орнаментом. Над прикрытыми белоснежными сугробами домиками, из труб струился легкий дымок и позванивал хрустальный лес.
    
     С наступившим днем война вновь напомнила о себе. Ехавшая на позиции машина с солдатами Цадаля подорвалась на мине. Есть убитые. Поварихе оторвало ногу. Следом пришло сообщение, что перевернулся бронетранспортер, еще несколько раненых. Началась перестрелка. Полный балаган и минимум информации, кроме одной - всех пострадавших везут в больницу. Я не успеваю позвонить туда, убедиться в наличии оперирующих врачей, хирурга, ортопеда и даже гениколога, как разом взрываются все телефоны. Звонят из округа, звонят из дивизии, звонит пигалица с пропускного пункта на границе- хочет принять участие, спрашивает чем может быть полезна. Освободи линию, тебе все скажут, когда придет время! Звонят падкие до жареного журналисты. Они пеленгуют нас лучше противника! Всем нужны подробности. Раненый может умереть у порога, а ты об этом не узнаешь, отвечая на расспросы. В таких случаях Володя не заменим. "Семнадцать раненых, пять убитых,"- безапелляционно заявляет он. Телефоны замолкают минут на десять. Информация переваривается.
    -Шурик,- празднует победу Володя,- Завари мне и доктору кофе. Сахару две ложки. Не жмись.
    Тайм-аут проходит. Телефоны снова распаляются. "Примите поправку,- резвится Володя,- Убитых двое, раненых пересчитываем. Нет, доктор подойти не может,- подмигивает он мне,- Доктор занят." На другом конце провода мир переворачивается, кипит страстью- мы же продолжаем сидеть в неведении.
     По внутреннему телефону звонит дежурный по штабу: "Доктор, есть разрешение зайти в больницу. Сколько возьмешь санитаров?"
    -Обоих.
    -Фамилия. Личный номер,- я диктую, пусть потомки узнают кто и куда ушел на задание.
     Снизу дежурный офицер в присутствии командира дивизии инструктирует солдат охраны: "Двое на входе, двое на выходе. Посторонних не пускать! Доктор с санитарами работают." "Смотреть в оба!- дополняет командир дивизии,- Наш доктор - не премьер-министр, его заменить некем." Разумное замечание. Ближайший к нам врач сидит в Израиле, а по мою душу уже может быть близко ходит обмотанный тротилом, одурманенный наркотой и обещанием утех с семьюдесятью девственницами в потустороннем мире самоубийца. Совсем не трудно подойти к врачу с просьбой о помощи, показать ворох справок- выписок и обратиться в дым, забирая с собой сионисткого врага, а заодно ясно указывая местному населению, куда не следует идти лечиться.
     Мы входим в больницу через черный вход. В узком коридорчике, против бронированной двери бомбоубежища на коврике, высоко задирая жирный зад и блестя босыми пятками, молится Васька. Мои пацаны лукаво переглядываются. У них зачесалось отвесить ему смачный пендель. "Шурик,- шепчет Володя,- Не мешайте верующим товарищам справлять свою нужду."
    -Я мешаю?! Мы же знаем, что наш Васька- атеист. И в институте изучал научный коммунизм.
    -Ты еще скажи- политическую экономику!
    -Не смейся. Вот поднимется Васька с колен и объяснит тебе, что Аллах сперва создал материю, а уже потом сознание.
    -Врешь!
    -Истинный крест. Он мне рассказывал.
     Тяжелым, хозяйским шагом мы прохаживаемся по больнице. Пусто и сонно. Несколько больных дремлют по палатам. Врачи, развалясь на диване в ординаторской, курят и пьют крепкий, почти перченый кофе из маленьких чашечек. Говорящий по-русски доктор Ади, привстав, с радужной улыбкой восточного гостеприимства предлагает присоединиться. "Некогда рассиживаться,"- отнекиваюсь я и все-таки сажусь на низкую кушетку у сестринского поста, положив автомат рядом. Сестры сразу начинают шебуршиться, перекладывая, перемешивая, раскладывая... Всё равно в последнюю минуту чего-нибудь хватятся.
     За окном здоровый ооновец в пятнистой форме потопал в лавочку за сигаретами и "Сникерсом". Битый-перебитый "Мерседес"- нежные японочки и элегантные француженки не для местных дорог - остановился у входа. Шурик с Володей, сообразив, катят к нему носилки. Из "Мерседеса" выгружают раненых. Кто-то идет сам, кого-то ведут, поддерживая, кого-то волокут кулем. Сестры и доктора суетятся, но толку не видно. Распустив платки и завывая, в приемный покой врывается толпа арабских женщин с цепляющимися за юбки детьми малыми. Вокруг них приплясывает, растопырив руки, одутловатый цадальник. Голосящий ритуальный клубок человеческого горя вертится по комнате, оттеснив нас друг от друга. Поверх голов я вижу, как двое солдат у входной двери, выставив ладошки - не прикладами же против женщин!- пытаются противостоять напору. Я вытягиваю доктора Ади и, зверея, говорю ему свистящим шёпотом:"Баб- вон!"
    -Но охранник не справляется,- оправдывается Ади.
    -Не справляется здесь- завтра будет учиться на передовой.
     С уговорами и пререканиями женщин выпроваживают наружу, налаживая порядок. Раненых сортируют, срезают одежду, везут на рентген. Хирург с заляпанными гипсом руками суетится - то, что бы ему снимок на свет показали, то чтобы очки на носу поправили. Подъезжает еще несколько машин. В углу цадальники снимают на видео показания старика и его стонущую старуху - во дворе их дома разорвался минометный снаряд. Доставляя женщине дополнительные страдания, сестры усаживают её, чтобы лучше видны были раны. Узловатыми черными пальцами старик машинально вертит оплавленный, бесформенный кусочек металла- брось под ноги затеряется, не найдешь. Хирург забирает его и кладет в большую пластиковую коробку, здесь своя коллекция.
     Появляются несколько прилично говорящих по-французски и по-английски ребят в красных комбинезонах из "Красного креста"- они перевезут раненых, получивших первую помощь, до границы, для продолжения лечения. Вместе с доктором Ади я снова быстро обхожу раненых, определяя очередность. Бойся молчащего! Тот, кто кричит, проклинает белый свет, молится и зовет на помощь, тот дышит и значит жив. А тот, кого не слышно, кто ничего не просит - может уже не с тобой и ничего ему не надо. Как тому бедолаге, которого угораздило в такой злополучный день попасть под машину - обычное дорожно-транспортное происшествие, одно из многих. Его даже не внесли внутрь, чтоб не мешал эвакуации, просто положили у стены в тенёк и две юные медсестрички в черных платочках заботливо накрыли его до подбородка белой простыней. Лицо отерли, а он хрипит еле слышно и продолжает пускать кровавые пузыри. Шурик, снаружи следивший за отправкой раненых, заметил пострадавшего и позвал меня, издав какой-то неопределенный звук, нечто среднее между свистом и возгласом удивления, то ли булькнул, то ли хлюпнул.
     Медсестрички, как матрешки, хлопая глазами, стояли около раненого, довольные своим состраданием к ближнему.
    -Иглу!- под пальцами, с треском раздавливаемого снега, хаотично двигалась, провисая на ребрах, грудная клетка. Матрешки переглядываются, застыв, как соляные столбы. Шурик пластает сумку санитара, выдергивая толстую иглу для инфузии. С еле слышным шипением воздух, сдавливавший легкие, вырывается наружу. Теперь можно спокойно продолжать. Раненого, задышавшего ровнее, в сопровождении доктора Ади, несут в операционную. Матрешки, обретя способность двигаться, пристраиваются за ними.
     Я громко благодарю всех за работу, крепко жму руки. Лукавый Васька поджидает нас с банками "пепси-колы". В продолжении разговора он подмигивает и говорит: "У нас на научном коммунизме лектор один был. Он сказал- "Первыми христианами были бедные евреи. Подумать только- еврей и... бедный?!" Васька смеётся, комически разводя руками.
    -Если бы я был Ротшильд,- подобно Тевье-молочнику причмокнул губами Шурик и затянул привычное,- Где же вы друзья-антисемиты?
    
     11
    
    -Не гунди под нос,- обрывает его Женя,- Если поешь, то пой в голос. "По долинам и по взгорьям!" Вот так!!
    -Не командуй,- не отрываясь от нард, огрызается Володя,- Ты находишься на частной территории.
    В комнате запахло жареным, тонкой струйкой к потолку потянуло дымком.
    -Разбойники резались в кости и жарили мясо,- обрисовал я ситуацию,- Володя, если ужин сгорит и Женя уйдет голодный, то...
    -...то ваш командир пойдет под трибунал, а вы ему на гаупвахту мацу носить будете,- закончил мысль Женя, ползая с карандашом по карте.
     Требуются пояснения: с неопределенной частотой пиявочные засосы "Хизбаллы" в Ливане и обстрелы ею наших северных поселений наполняют чашу немеренного еврейского терпения и тогда густо начинает стрелять артиллерия. Армия оглядывается на правительство, правительство посматривает на сильных властителей всего земного шарика и пухающий огнем, клацающий сталью бронепоезд бога Марса медленно подается с запасного пути.
    -Док, а док,- теребит Женя,- Ужин, по-человечески, сегодня будет? Или мне опять шкварки у Молдавана клянчить?!
    -Володя!
    -Ага,- торжествует Женя,- Так я и знал- кто дома хозяин.
     Продолжим объяснения на понятном мне уровне. После артиллерейской подготовки вперед должны пойти танки. Пойдут они или не пойдут это еще вопрос, но в тиши кабинетов уже думают, как они пойдут. Думать в этом направлении мне не позволяет ограниченность образования и я занимаюсь примитивным плагиатом- вытаскиваю карты, доставшиеся мне от предшественников и исправляю даты. Судя по глубине затирок я не оригинален. Моего ума хватило позвать Женю глянуть на это безобразие глазами специалиста.
    -Значит, где ты собираешься принимать раненых?- допытывается он.
    -Здесь!- я храбро тычу в красный квадрат с красным Маген Давидом на палочке и, ломая язык, выдавливаю из себя название ближайшей деревни.
    -Ты там был?
    -Был!- я вспоминаю занавоженный пруд, окруженный бетонными остовами.
    -Душу человеческую видел?
    -Аж две женска полу с детьми малыми,- делится своей наблюдательностью Володя.
    -Правильно. Деревня лет как десять брошена,- дает справку Женя,- В ней обитают две семьи. У одной кормилец в Цадале, у второй - по другую сторону. Каждый год мы в этой деревне взрываем дома. Помогает, но не очень. В прошлом месяце с вертолета дастали там двух террористов ракетой с лазерным наведением. Красиво, жуть! Соображай дальше,- это сново мне,- Ты же офицер!
    -Хренушки! Я- доктор!
    -Доктор- это звучит!- подает с койки голос Шурик,- Каждая еврейская мама мечтает видеть своего сына или доктором или адвокатом.
    -Неправда,- возражает Женя,- Не изрекай банальных истин. Моя мама говорила - будь кем хочешь, но только не шалопаем!
    -А если здесь?- я ковыряю пальцем по зачищенному, но все же проступающему сквозь карандашные разводы квадратику.
    -Соображаешь,- соглашается Женя,- Место равнинное и холмами прикрыто. Одно но, ты встал прямиком на ось движения танков. Лысенко проедет через тебя и даже не заметит. Ну, господин офицер,- опять цепляет он меня.
    -Я же сказал тебе, что я доктор!
     "Вот вы, мне сообщили, в медицинский собираетесь,- издалека начинал "полковник-подоконник",- а в ногу не попадаете! Нехорошо. Хождение строевым шагом вырабатывает в людях чувство ритма, чувства локтя, чувства единения в коллективе. Подумайте сами, каким получится специалист, не освоивший азов и четкости шага?!"
    -Маршируй, отбивая индивидуальность!- шипел я, топающему рядом Мишке, в очередной раз начиная движение с правой ноги.
    -Ты сперва боевой офицер, а потом уже тот, на кого выученный!- вторит "полковнику-подоконнику" Женя,- И не смейся.
    Но смех распирает меня- всегда приятно вспомнить.
     Меньше месяца назад выпала мне классная увольнительная: ночью - выскочить из Ливана, утром- на складе оформить заявку на глюкометр; обрастающая жирком армия должна следить за своим сахаром; а дальше- весь день и весь Израиль в твоем распоряжении, отданные на милость победителя. Я облачился в разглаженную под матрацем с отпечавшимися ребрами пружин выходную форму старого пошива, позволявшего вызывающе держать руки в карманах, далеко за спину закинул ненужный здесь автомат, поплевав, обтер ботинки и, абсолютно уверенный в пятиминутном выполнении задачи, пошел на штурм бюрократических преград.
     Главный военный лагерь страны жил своей суровой бивачной жизнью. Через каждые двадцать метров на блок-постах проверяли документы; окуная камни в ведра с краской солдаты окантовывали ими большую клумбу; по вымощенным тропинкам сновали жирные, затянутые в мундиры, тетки с сигаретами и толстами папками. Отдельные, выловленные, солдаты и солдатки очень смутно представляли себе нахождение склада, больше интересуясь "соплей" на моем плече со знаком части- такие здесь раньше не появлялись. Поджарый майор отчитал меня за праздношатающийся вид, но дал точные координаты.
     Рабочий день на складе заканчивался. Мне объяснили, что бумаги надо завизировать по-новому и попросили поторопиться. Им-то что, а мне гразило угробить здесь свой следующий, кровный, выходной. Я заметался между бараками и кабинетами. Какая-то сучка объявила мне, что ушла на совещание и будет через два часа, прыщавый хрен, закрыл перед моим носом дверь и пожелал придти завтра, "у-у-у сволочи,- натужно вырвалось из меня,- поубивать вас всех."
    -Ругаться не хорошо,- передо мной стоял капитан из инспекции,- Есть проблемы?
    Я сунул ему под нос свои листки.
    -Ты в цирке был? Фокус-покус видел? Айн- цвай- драй- это про меня.
     Минут через пятнадцать злополучный глюкометр был у меня в руках. Все это время капитан непринужденно травил байки, давая понять что он, собственно, славный парень, который непрочь с умом рискнуть жизнью. На прощание капитан похлопал меня по плечу и пожелал:"Береги себя!" Со своей стороны я поблагодарил его от лица действующей армии.
     Володя, без предисловий, прямо на карту, ставит тарелку с аппетитно поджаренными тостами.
    -Минуточку,- Женя, с невозмутимостью генерала, рекогносцирующего позицию под вражескими ядрами, возращает тарелку,-Дарю на пользу отечества,- острый карандаш делает на карте заметку,- Шурик отпечатай всем командирам, что в минуту Х доктор будет вести прием на высоте "Двадцать звездочек".
    -А теперь жрать,- Женя топает ногами, думая, что исполняет чечетку. "Лехаим! Лехаим! Лехаим!",- азартно поет он, вообразив себя в трактире у скрипача на крыше. Нет песни зажигательней еврейской застольной!
    -Заслужил,- я открываю шкафчик и достаю стеклянную емкость с надписью по английски-"алкоголь 70%" и, для совсем непонимающих, снизу припиской по-русски- "спирт",-Мы ничего ни от кого не прячем и не скрываем.
    -Просто пе-ре-ли-ваем благородную,- выдает военную тайну Володя, прихлопывая в ладоши. Никто ни разу не обратил внимания на чудесную метаморфозу - превращение розового технического спирта в жидкость, прозрачную, как слеза младенца.
    -А тебе нельзя,- обрывает его радость Женя,-Ты на сирену не встанешь.
    Володя глядит на меня влажными глазами обиженного щенка.
    -А всем на шабат кидуш можно? Да!
    Он намекает на положенное от казны вино, которое разливают после субботней молитвы. Мне оно напоминает те "чернила", которые мы пили для согрева на картошке.
    -Все остальные,- объясняет ему Женя,- как на брит милу капельку примут, так и продолжают с пеленок тренироваться.
    Мне опять надо искать компромисс: "Женя, можно без крови. Для того, чтобы научиться пить, достаточно пройти битву за урожай и выучить моральный кодекс строителя коммунизма. Дадим Володе понюхать."
    -А если сирена?
    -Поверь опыту. Не будет сегодня сирены. Не разбудят.
     Разбудили. Из штаба в два часа ночи позвонил Цвика- он дежурил.
    -Док, я почесал в носу и на пальце кровь. Это не опасно? Может поднимишся, глянешь?
    -Цвика, ты все перепутал. Чешись, где обычно и не морочь людям голову.
    
     Сон мне Цвика перебил. Обычно в Ливане мне снится Ленинград. Угрюмый, серый, придавливаемый к земле свинцовыми облаками. Тяжелая невская вода плещется под гранитными шарами. Из-за сфинкса лучом восходящего солнца пробивается купол Исакия.
     За окном, по бетонным блокам, прикрывающим от мин, стучали крупные капли дождя. Капли разбивались об арматуру и рассыпались радужными брызгами в мерцании ночных фонарей. Я закрыл глаза, пытаясь ухватиться за улетающий сон. Над станцией Сестрорецк моросил бесконечный дождь. Пузырями вздувалось озеро Разлив. За штакетником дачных заборов мокли георгины и гладиолусы. От обилия воды почернела кора сосен. Там где сходились в сторону Белоострова откатанные до блеска рельсы, у стрелки, мигал красным семафор. "Мы уже никуда не едем,"- с ушами въёживаясь в воротник варенки, констатировал Оська окончание очередного курортного романа.
     Мы уже никуда не едем,- отдалось в голове и теннисным шариком запрыгало в черепной коробке. За окном такси, везущего нас к Московскому вокзалу, проплывал черный и чужой, мерно вздыхающий во сне город. Мы покидали его. Человеческие судьбы текли в неизвестность вдоль прямых и угрюмых улиц. На улице Восстания у здания Дзержинского суда, где когда-то судили Бродского, матово блестела никогда не высыхающая лужа. "На Васильевский остров я приду умирать". Он не пришел. Не надо возвращаться в поисках своей смерти.
    
     12
    
     Хорошо тем, кто двигается, повернувшись задом к крутизне - они уберегают себя от опасности, сужая кругозор. Шаг вперед в Ливане- как прыжок в омут- не знаешь что тебя ждет- то ли приятная прохлада глубокой воды, то ли ил и коряги близкого дна. Так я, меньше чем через месяц службы, кинувшись с брони в такой же предрассветный час навстречу контуженному от отлетевшей гильзы, споткнулся о следопыта, наступившего на мину. Лишь нескольких метров не хватило солдатам донести до нас носилки с легко пострадавшим. В миг все ухнуло вниз, разметанное взрывом. Упавший на колени боец мотал ниже бедра, поверх раздробленной, висяшей на кожном лоскуте, лодыжки, жгут. Санитар липкими, вымазанными в крови и земле пальцами прилаживал инфузию. Спросонья, оглушенный первым боевым крещением, я, сомнамбулой, перешел к группе солдат, своими телами накрывшими второго раненого- виднелась только его голова с затуманенным взглядом, лежавшая на плече товарища, и просяще сказал срывающимся голосом: "Разрешите мне, я врач!"
     В дверь постучали. Не замолотили с криками:"Док, док! Где ты?", а именно постучали. Коротко и ненавязчиво, испрашивая разрешения. Растерянный Володя привел "товарища прапорщика" и с безразличием поглядывающего в потолок Рустика. Пыхтя как самовар, "товарищ прапорщик" потребовал освидетельствовать осужденного перед отправкой в тюрьму. Санитар померил температуру, давление. Колонна отходит через четверть часа- ставь доктор свою пломбу на филькину грамоту. Я складываю ладони домиком и смотрю на Рустика. "В армии нельзя быть умнее других,- объясняет он,- Система сойдет с ума". "Полковник-подоконник" выражался яснее-"безобразно- зато единообразно".
     Короче, у Рустика сменился командир. Прошлый считал дни до дембеля и вслух бредил о подруге. Рустику он сказал ясно- спи где хочешь, в части можешь не появляться, но чтоб телефоны работали. Новый связник был молод и энергичен. Он мелькал всюду своим белым чубом, проверяя кабеля и аппараты. Его отделение зажило по уставу. Не выдержав издевательств над правами старослужащих, Рустик подался в самоволку. Телефоны захандрили, добрые молодцы теперь корпели над тем, где когда-то было достаточно одного присутствия Рустика.
    -Связь-то будет?- спрашиваю я.
    Рустик, как местечковый коммивояжер, закатывает глаза. Наш диалог действует на нервы "товарища прапорщика" и он начинает поминать русскую мафию. Лучше, чтобы он этого не делал. Я ласково смотрю ему в глаза и набираю номер:"Димуль, привет! К тебе сейчас привезут хорошего мальчика. Береги его- он тоже питерский".
    -Вас петербужцев уже занесли в "Красную Книгу"?- на другом конце провода потянулся, зевая, флегматичный Дима, тюремный врач.- За что сидеть будем?
    -Обычная история- личное неприятие старшего по званию с гонора отслуженных лет.
    -Понятно. Пакуйте. Примем,- икает Дима, он, наверное, только что покушал.
    Я шлепаю печать и жму руку, желая Рустику успехов. В Ливан он уже не вернется. Володя хлопает его по плечу, подталкивая к выходу,-"Не боись, у медицины везде свои люди."
     Я достаю из холодильника пиво и неспеша, смакуя, мы пьем приятную, прохладную, пенистую жидкость.
    -Ты знаешь,- задумчиво говорю я,- Надо будет с этой стороны двери повесить табличку:"Выходя не забудь вытереть губы и усы!"
    "Капитан за такие слова вас в еврей-торы разжалует",- улыбается Володя. Он единственный сын у матери, которая никогда не была замужем. До приезда в Израиль Володина мама работала в Академии педагогических наук и писала нравоучительные житейские истории, начинавшиеся обычно так:"В последней электричке напротив меня села немолодая женщина с трудовыми жилистыми руками..." или "В вечернем парке я познакомилась с молодоженами. Он живет в мужском общежитии, она- в женском и его к ней пускают до вечера...".
     Может быть потому, что она всем объясняла как надо жить, Володина мама свою семью не устроила. Здесь, в Израиле, она продолжала заниматься любимым делом - на чужих примерах учить других. Она писала заметки о падшей на обещание легких заработков, которую благородный и глубоко верующий спас, прошел все круги гиюра и женился; о брошенной детьми немолодой женщине нашедшей свое счастье со старым одиноким адвокатом; о профессоре, подметавшем улицы и неожиданно встретившего своего американского коллегу, знакомого по прошлой жизни в Москве, и тут же на бочке с мусором подписавшего контракт на работу в Гарварде. Её сочинения не отличались психологической глубиной, но людям, боровшимся с превратностями судьбы, было приятно читать о тех, кому повезло. Это вселяло надежду. Володина мама выступала по радио с очерками о "лодичах", "бершевцах", а в её произношении слышалось "калужане", "саратовцы", но когда она в приливе чувств произнесла "хайфовяне", я не выдержал.
    -Передай твоей маме, что есть "парижане", а есть жители города Хайфы.
    -Вы ослышались. Она говорила о кайфовянах, о новых гражданах нашей объятной родины, поющих с утра до вечера под дудку Сохнута песню:"Эх, хорошо в стране еврейской жить."
     Первое время володина мама звонила часто, особенно, если у нас что-то случалось. Её речь была с претензией на высокую культуру, доступную не каждому смертному. Она вела долгие разговоры о нужде стариков и детей, проблемах национальных и сексуальных меньшинств, вражде левых радикалов и ортодоксов, "черных" и "белых" евреев, мешая все вместе, как рачительная хозяйка, колдующая над блюдом из залежавшихся в холодильнике продуктов. "Кто-то должен за это ответить!"- восклицала она.
    -Любезная,- я пытался остановить поток её красноречия,- Давайте не будем искать виноватых. Во-первых, во всем всегда виноваты евреи- это известно, во-вторых, сионизм, как и коммунизм, придумали ашкеназы, а в-третьих, врачи хотели отравить дорогого и любимого товарища Сталина. А я еврей, ашкенази и врач. Видите как все просто и искать долго не пришлось.
    -Если бы мой сын не отзывался бы о вас хорошо, я бы сказала, что вы потенциальный реакционер. Все военные придерживаются консервативных взглядов.
    -Вы ошибаетесь. Я абсолютно штатский человек с сугубо мирной профессией. Израильская действительность одела меня в военную форму и дала автомат.
     Так мы говорили. Потом звонки стали реже и теперь обычно Володя звонит днем и диктует на автоответчик:"Привет мать. Как дела? У нас тихо, как в гробу и глухо, как в танке. Бай." Еще один вариант конфликта отцов и детей.
     Мы прихлебываем пиво.
    -Маме позвонишь?- спрашиваю я,-Пока наследство Рустика не разбазарили.
    -Нет. У неё сегодня приятель. Старший сержант.
    -Милуимник?-глупо спрашиваю я.
    -Нет. Такой как мы.
     Была "девушка моей мечты", была "женщина французского лейтенанта" теперь есть "подруга израильского сержанта". Володина мама сама угодила в историю созданного ею мира. Из под пера Стефана Цвейга вышел бы маленький шедевр с глубинной игрой чувств, со страстью эмоций и клеймящий жестокие нравы окружающей среды. Я же придерживаюсь будничного развития событий, следуя володиному рассказу.
     В один из зимних вечеров, когда уже холодно, но нет дождя, володина мама, засидевшись в гостях, возвращалась домой. По трассе, перемигиваясь красными огнями, плавно двигались машины. На русской волне передавали "Миллион алых роз", "Вернисаж" и другие популярные и не стершиеся в памяти песни. Женщина, проведшая несколько часов в новой квартире нестареющей подруги и её прежнего мужа, испытывала легкую тоску. Она не спешила. Кроме того володина мама побаивалась сумасшедших израильских водителей и, не разгоняясь, вела свои белые "Мицубиши" в крайнем правом ряду.
     На перекрестке, выйдя почти на середину дороги, застыл, голосуя, солдат. Володина мама остановилась. После того, как её сын ушел в армию, она давала тремп. Из сострадания, из жалости, из-за понимания нужды этих ребят. Володина мама даже как-то пыталась написать об этом, но это была не её тема.
     Солдат сперва по-хозяйски открыл заднюю дверь, бросил на сидение свою мокрую, заляпанную грязью сумку, потом сел рядом с водителем, откинул капюшон и сразу уснул. В зеркале заднего обзора Володина мама урывками смогла рассмотреть его. Он был смугл до черноты, налысо выбрит с тонкой бородкой вокруг губ. Перед Натанией володина мама притормозила у автобусной остановки и разбудила попутчика. Солдат встряхнулся, протер руками лицо, она обратила внимание на его унизанные безвкусными серебряными кольцами пальцы и длинные ногти на мизинцах. Он явно не был бойцом, скорее всего сидел в конторе, следил за солдатками, варящими начальнику кофе.
    -Где это?
    -Натания.
    -Мне нужно в Афулу.
    -Но я живу здесь!- возмущенно воскликнула женщина. Она не умела разговаривать с нахалами.
    -Утром я должен вернуться...- это название Володина мама никогда не слышала.
    -Куда?- растерянно переспросила она.
    Солдат посмотрел на неё, как мимо ровного места, махнул рукой-"Туда. На Север",- натянул капюшон и вылез из машины. Встав перед капотом он вновь застыл в привычной позе тремписта.
    -Послушайте,- от волнения перейдя на русский, володина мама выскочила под дождь. Путаясь в ивритских словах, она старалась объяснить ему, что понимая его состояние, она готова приютить его на ночь. Не дослушав, солдат загрузился назад в "Мицубиши".
     Вот такой получился роман без начала и без конца. Солдат внезапно появляется у своей подруги, а потом исчезает на несколько недель. Обычно он приходит по вечерам и ждет её, прикорнув у двери, стращая тихих и соблюдающих приличия соседей. Володина мама заводит стиральную машину, кормит...
    -... и принимает на постой,- констатирует Володя.
     Несколько раз эта странная пара провела вместе субботу. Утром ездили на море, перекусили питой с фалафелем, а вечером он смотрел футбол, а она смотрела на него.
    -Футбол- хорошая игра,- философствует Шурик,- В него играют бессмертные бразильцы, профессиональные аргентинцы, обстоятельные немцы, хладнокровные датчане, благородные французы, темпераментные итальянцы и истеричные израильтяне.
     Зазвонил телефон. Крупным глотком я прикончил пиво, предчувствуя, что перерыв завершен и нас ожидает бессонная ночь с, в лучшем случае, мелкими неприятностями. В трубке раздавалось сбивчивое лапотание доктора Ади.
    -Пацаны, по коням! В больнице- ЧП. Заходим. Володя, дуй за охраной к пехотинцам, я в штаб- за разрешением.
    
     13
    
     Накинув на плечи халат, я быстро прошел в операционную. Продолжая что-то лепетать, доктор Ади поспевал сзади. В центре зала на столе, накрытое простынями, лежало тело. У изголовья, рядом с аппаратом искусственного дыхания на табурете сидел анестезиолог. Завидев нас, он встал и приподнял простыни, демонстрируя живот, располосованный широким разрезом. Кожные края были разведены, но брюшина не тронута и скозь полупрозрачную серовато-голубоватую оболочку проступали и скатывались капельки крови.
    -Кровит аневризма аорты,- объяснил я вытянувшим шеи от любопытства ребятам. Теперь они открыли рты, пораженные,- "А что делать?"
    -Хирург где?
    -Ушел домой.
    Резиновая гармошка с легким шорохом складывалась и надувалась и соответственно её движению приподнималась и опускалась грудная клетка. У пострадавшего было выжженное, как печеное яблоко, лицо без возраста- то ли тридцать, а может и все семьдесят. Я поднял портативную рацию:"Здесь доктор, мне нужен вертолет и связь с отделением сердечно-сосудистой хирургии." Ответили сразу-"Нет возможности ввести вертолет. Ищите другие пути эвакуации. Прием." Широко раскрытые зрачки не реагировали.
    -Сколько он уже так?
    -Минут двадцать.
    -Доктор, твое решение?- поторопили из штаба.
    -Ждем вертолет. Вариантов нет. Готов объяснить ситуацию округу. Прием.- разговор по рации краток, рублеными фразами, чтоб всем было ясно.
     Я сажусь на табурет рядом с анестезиологом, кладу автомат поперек колен. Это самое тяжелое состояние: присутствие, когда не можешь помочь, когда бессилен перед силой обстоятельств. Когда отдан на волю и благосклонность судьбы.
    -Доктор Ади, работают все! Операционная сестра должна быть здесь. Каждые пять минут мерить пульс и давление. Хирурга вернуть, он еще не уволен.
    -Можно пустить родственников?- доктор Ади заглядывает мне в лицо, стараясь понять, в чем причина задержки. Скорее всего, для него сейчас сионисткий враг просто тянет время, чтобы похоронить больного и не создавать дополнительных проблем.
    -Доктор Ади, здесь стерильная операционная. Родственники должны хорошо молиться.
    -Пацаны,- объясняю я ребятам, поглядывая на молчащую рацию,- Жил-был маленький человечек, не знал что вокруг война, мотыжил и лопатил надел земли, как маленький принц чистил свою планету от баобабов. Сегодня вечером пришел домой с поля и говорит- "живот болит". Народ у нас граммотный, если болит значит надо идти в больницу. В больнице говорят, если живот, то вам к хирургу, а хирург ничего не сказал, для него если "живот болит", значит аппендицит. Живот открыл, а там... незадача... вместо гноя кровь.
    -А что теперь делать?
    -Оперировать. Ставить трансплантат.
    Доктор Ади зовет меня к телефону- из штаба перевели разговор с сосудистым хирургом, они готовы, спрашивают, когда мыться.
     По закону гостеприимства, сестра обносит нас подносом с чашечками кофе. Рация молчит. Шурик важно вопрошает Володю.
    -Чему нас учит день минувший?
    -Ну, чему?
    -Тому, что незаменимых людей не бывает, а есть те, с которыми приятно и те, с которыми не хочется, но нет выбора. Вот Рустика сослали и ничего не изменилось, телефон звонит, доктора из Израиля нашли. Спросили, как самочувствие....
    -Кого?- подыгрывает Володя.
    -Кого-кого? Пациента! Хотели узнать какого цвета испражнения. Потел ли.
    -Кончай трепаться, Спиноза!- мне не до шуток,- Главное, заруби на своем выдающемся носу, не спеши с принятием решений. Подумай, пошевели мозгами. Особенно в армии и в медицине. Мотю по глупости потеряли, этого, наверняка, отпустим. Все мы под смертью ходим. Пшик и ангелы принимают тебя под белы рученьки в чистилище.
    -Док, я фаталист,- отвечает Шурик,- Что будет, пусть то будет. Меня с другом после курса послали на север. Офицер сказал нам: один сидит на заборе, другой - в Ливане, выйдете за дверь и решите, кто куда. Друг говорит мне - ты у родителей один, а у моих еще сестра есть, поэтому в Ливан пойду я. А офицер нас перепутал.
     Рация ожила, зашипела и сквозь шорохи эфира прорезался голос:"Док, вертушка на подходе."
    -Быстро!!- мы перекатываем тело на носилки, отключенное от аппаратов оно дышит- судорожно, глубокими рывками, но регулярно. Вот она, жажда жизни! Я с анестезиологом берем носилки спереди, по-середине сестра придерживает трубки и простыни, Володя с доктором Ади хватаются сзади. Шурик, тыча автоматом в небо, как бы охраняет нас. За больницей, скатываемся вниз по откосу, на поле. Пехотинцы фонариками отмечают место посадки. Перед нами возникла бесплотная тень вертолета и сразу же, вильнув винтами, растворилась в ночи. Бедолагу прооперировали и с новой аортой он прожил еще три дня, а потом... Чудес не бывает.
     Из больницы выходит Васька. Он приветственно взмахивает рукой и восклицает:"Да здравствует израильская оккупация. Самая гуманная оккупация в мире!"
    -Смейся, паяц! Что ты тут делаешь? Нормальные люди давно спать легли.
    -Родственника навещал. У него сердце больное. Это не опасно?
    -Если не трогать- нет. С меня на сегодня достаточно.
    Евреи,- оборачиваюсь я к отдувающемуся на подъеме доктору Ади,- ждут Мессию две тысячи лет, а у нас и часу не прошло!
    
     Черные валуны, густым пунктиром пересекали лед Финского залива. Мелкий, сухой снег сек лицо, холодный ветер, разгоняясь на просторе, проникал под куртку, холодя. Студент воткнул палки, натянул на уши лыжную шапочку, заменившую привычный чепчик и поджидал меня. Впереди, на осыпающемся в море рукотворном островке, бурела бесформенная масса брошенного форта. Вдвоем мы вошли в прикрытую от ветра гавань. Подтянувшись за чугунные кольца для швартовки катеров, проникли вовнутрь. Эхо вольно гуляло по казематам. На каменной стене стыли контуры голой бабы.
    -Мечтал тут кто-то,- заметил студент.
    Нет разнообразия солдатской фантазии. Сквозь смотровые щели далеко, розовея в солнечной дымке, виделся град Петра.
    -Что за страна,- с горечью воскликнул мой спутник,- То на кронштадский лед бросит, то куда подалее.
    Поворошив по углам смерзшиеся кучки мусора, он подобрал уголек и стал колдовать над рисунком.
    -Чего женщину портишь? Чем она тебе не люба?!
    -Не мешай. Импровизирую на тему Гойи- "Родина- мать пожирает своих сыновей".
     Притулившись у стены, я, ломая спички, попытался разжечь костерок, не для тепла, для уюта. "Знаешь на кого ты сейчас похож?",- спросил студент.
    -Знаю,- я растер ладонью покрасневший нос,- На израильского агрессора, поджигающего Москву в 1812 году.
    -Верно. Картина русского художника Верещагина.
    -Слушай, живописец, от слова "живо", что ты еще предложишь эпохального?!
    -Спину Израиль Соломоновича. Чем не идея! Шедевр постперестроечного периода- "Последний советский еврей чапает до ОВИРу".
    -Смешно. Потомки оценят твою фантазию. И на интеллектуальной викторине спросят. "Еврей- это нация в Америке или вымершая народность Приморского Края?"
     По