ДАВИД ШЕХТЕР

     ПРОЛОГ
    
    Автор решительно и категорически заявляет, что все, описанное в этом произведении, является плодом его буйной фантазии и не имеет абсолютно никакого отношения к реальной жизни израильского парламента. Все совпадения имен, фамилий, названий партий, а также схожесть фактов в биографиях персонажей с депутатами Кнессета являются случайными и происшедшими без намерения автора в какой-либо форме, прямо или косвенно, нанести даже минимальный ущерб чести и достоинству, а также доброму имени как народных избранников, так и уважаемых сотрудников парламентских фракций и персонала Кнессета.
    
    Депутат Кнессета Сергей Штинкер поднялся на трибуну зала пленарных заседаний израильского парламента, осторожно вытащил из левого кармана пиджака подготовленную помощником речь и, согнув листики так, чтобы их нельзя было увидеть сверху, с балкона прессы, положил перед собой на трибуну.
    Штинкер окинул взглядом зал, почти пустой в столь поздний час (дело близилось к полуночи), и, удостоверившись, что на телекамере, ведущей прямую трансляцию по 33-му каналу, горит красная лампочка, начал речь. Время от времени, отрывая глаза от текста, он делал многозначительную паузу или устремлял взгляд на какого-нибудь депутата в зале, чтобы создать впечатление, что не читает по бумажке.
    Впрочем, "работал" Штинкер вовсе не на своих коллег, которые, не обращая на его речь внимания, занимались собственными делами - читали документы, готовились к выступлению или просто переговаривались. Серега старался произвести впечатление на тех, кто находился перед экранами телевизоров. И хотя в такое время рейтинг 33-го канала едва добирался до нескольких процентов, все равно в пересчете на количество избирателей это составляло весьма приличную аудиторию.
    Речь благополучно подходила к концу, когда Штинкер краем глаза заметил странную суету, возникшую вокруг председательского кресла, расположенного слева от трибуны. Спикер Кнессета Ицхак Врук стремился демонстрировать максимальное уважение к коллегам во время их выступлений и потому всегда старательно делал вид, что внимательно слушает их речи.
    Но сейчас Врук вдруг издал громкий горловой звук, перегнулся влево, в сторону сидевшего чуть ниже секретаря Кнессета Ури и чуть ли не в полный голос начал переговариваться с ним.
    " Ты уверен, что это правда?", "Господи, не может быть", - донеслись до Штинкера отрывки фраз. И тут Врук сделал то, что никогда до этого не позволял себе за всю каденцию на посту спикера.
    - Я прошу извинения, - проговорил он в микрофон дрожащим голосом, - я прошу уважаемого депутата прервать свою речь, поскольку произошло трагическое событие".
    Штинкер испуганно запнулся на полуслове и отступил на шаг от трибуны.
    "Неужели война? - пронеслось в голове, - Да нет, вроде бы, ничего такого не намечалось. Или, может быть, опять покушение на премьер-министра?!"
    Врук поднялся с кресла и, нагнувшись к микрофону, скорбно произнес: "Господа депутаты, только что я получил печальное известие - в больнице скончался наш уважаемый коллега, член Кнессета Роберт Бронштейн. Я прошу почтить его память минутой молчания".
    Депутаты встали и послушно склонили головы. Из буфета, находящегося рядом по этажу, забежали еще с десяток народных избранников - они увидели по телевизору, установленному в буфете и постоянно включенному на 33 канал, происходящее в зале и поспешили тоже продемонстрировать свою скорбь.
    Врук, великий мастер траурных спичей, начал импровизированную речь, в которой красноречиво, словно готовился заранее, описывал достоинства ушедшего в мир иной Бронштейна, его заслуги перед израильскими демократией и парламентаризмом.
    Зал постепенно наполнялся депутатами. Потрясенный Штинкер поспешил ретироваться и отдал, как предписывает протокол, текст своего выступления стенографисткам, сидевшим у подножия трибуны.
    Вслед за Вруком начали выступать другие депутаты, спонтанный митинг памяти почившего в бозе Бронштейна набирал силу. На балконе прессы возникли журналисты, защелкали фотоаппараты, вспыхнули и не гасли ни на секунду красные глаза телекамер многочисленных телеканалов. Такого еще не было в истории Кнессета - сообщение о смерти видного депутата в прямом эфире!
    И вдруг вновь произошло нечто неожиданное. В зал вбежала сотрудница канцелярии Врука, нарушив все правила церемониала, она поднялась на трибуну и зашептала что-то спикеру на ухо. Врук, сперва раздраженно отмахнувшийся от нее, побледнел, выпрямился в кресле.
    Очередной оратор прервал свою речь и удивленно уставился на спикера. В зале повисла тишина. Врук выпил воды, мотнул головой и несколько раз прокашлялся.
     - Произошла ужасная ошибка, - наконец произнес он, - Только что ко мне в канцелярию позвонил депутат Бронштейн. К счастью, он жив. По-видимому, нас кто-то сознательно ввел в заблуждение. Мне остается лишь сказать, что, в соответствии с иудаизмом, преждевременное сообщение о смерти является приметой долгой жизни".
    Конфуз Врука, положившегося на секретаря и не потрудившегося проверить анонимный телефонный звонок, обсуждали несколько дней все израильские газеты. Разъяренный спикер потребовал от полиции найти автора розыгрыша и, к чести ее будет сказано, она сработала оперативно.
    Шутником оказался известный коксинель по кличке Педро, порвавший с жизнью ночной бабочки и все последнее время посвящавший свои силы кампании по использованию презервативов как лучшего средства предохранения от СПИДа. Скандальная история, немало потешившая публику и, в особенности, политических соперников Врука, быстро оказалась забытой - в Израиле каждый день происходит немалое количество действительно важных событий.
     И никто, кроме самого узкого круга посвященных, так и не узнал, что одновременно с гнусным розыгрышем Педро в Кнессете произошло еще одно событие, последствия которого круто изменили жизнь многих людей, в том числе и народных избранников.
    Дело в том, что в ту ночь неизвестные злоумышленники обчистили тренажерный зал Кнессета.
    
    
    
    
    
    
    
    
    Со второго этажа Кнессета, на котором расположены парламентские канцелярии премьер-министра и членов правительства, ведут на первый этаж, где размещены комиссии Кнессета, две широкие лестницы.
     Под левой находятся служебные помещения и крохотная комната мечети, в которой исправно и демонстративно справляют намазы арабские депутаты. А под правой нет ничего - на голой стене повесили несколько дешевых - в стиле убранства Кнессета - репродукций и поставили вдоль стены кресла, обитые красным кожзаменителем.
     У края правой стены, глубоко под лестницей, можно было найти (когда в здании Кнессета еще разрешалось курить) и урны с пепельницами. Этот угол облюбовали с десяток парламентских помощников, ежедневно собиравшихся здесь и чесавших языки как о действиях своих непосредственных шефов, так и о последних новостях и сплетнях Кнессета, известных им в доскональности.
     Члены клуба первыми получали всю внутреннюю информацию о событиях в Кнессете и являлись, как и положено парламентским помощникам, наиболее осведомленными сотрудниками израильского парламента. Когда журналистам, аккредитованным в Кнессете, требовалось узнать или проверить какую-то информацию, они обращались не в секретариат или пресс-службу парламента, а к участникам подлестничных посиделок и всегда получали точный ответ, не нуждавшийся в дальнейшей проверке.
    Эти собрания получили негласное название "Клуб под лестницей", и один из участников сборищ - Шимон, помощник депутата от партии "Фундамент Израиля" Клюгера, в течение двух лет вел нерегулярные протоколы клуба. Шимон, по кличке Сим-Сим, собирался написать книгу о своей работе в Кнессете, но, как и многие до него, так и не осуществил своего намерения.
    Работа у парламентских помощников тяжелая - по существу, именно они и являются депутатами Кнессета, поскольку не только отвечают на многочисленные письма и обращения трудящихся, но и пишут проекты законов, а также речи для своих боссов - для выступлений в парламенте и на многочисленных сборищах, митингах, встречах с избирателями и других общественных мероприятиях, в которых приходится чуть ли не ежедневно участвовать депутатам. Поэтому львиная доля успеха депутата зависит от его помощника.
     Зарплата у помощников крохотная, им не оплачивается дорога к месту работы, а ответственность большая, часы работы - немереные. Большинство помощников не выдерживает такого темпа работы и размера зарплаты, поэтому меняются они чуть ли не каждые два года. Кто побойчей - завязывает связи и уходит в частный бизнес или на более престижные и лучше оплачиваемые государственные должности. Благо помощники имеют свободный доступ в святая святых Кнессета - депутатский буфет, где происходят все парламентские и политические сделки, где в поисках поживы крутятся не только крупнейшие журналисты и сильные мира сего, но и лоббисты, пиарщики, ходатаи и толкачи всех мастей.
     А кто не очень ухватист, просто уходит, заканчивает университет и потом всю оставшуюся жизнь рассказывает детям и приятелям о своей бурной карьере в Кнессете. Ведь парламентские помощники, как правило, студенты, редко можно найти среди них кого-то старше 25 лет.
    Записки Сим-Сима, к сожалению, отличаются лапидарностью и вольностью стиля, но все же позволяют понять, что происходит за кулисами израильского парламента. Записи не предназначались для посторонних глаз, и потому не стоит обращать внимания на резкость суждений, несколько развязный тон и применение ненормативной лексики. Эти огрехи можно объяснить крайней молодостью автора и отсутствием необходимых литературных и цензурных правок. Итак - первая запись в протоколах Клуба.
    "Обитатели Кнессета большей частью роста обыкновенного, сложения крепкого и даже более того, глаза их черны, волосы темные или крашеные. Мужчины и женщины отличаются носами, загнутыми несколько вниз, резкими голосами и неуемной страстью срываться немедленно на крик и взаимные оскорбления.
     "Идиот, большевик, фашист, гнойник, кретин, ублюдок, коллаборационист, предатель" - неотъемлемая часть их бытового лексикона. Мужчины, как правило, добронравны и трудолюбивы (на своей пашне), храбры и оч-ч-чень воинственны, в одиночку ходят кто на Арафата, кто на американского президента, а кто и на собственного премьера. К чувственному наслаждению пиянства не склонны, чего нельзя сказать об их парламентских помощниках.
     Женщины разделяют наравне с мужчинами большую часть этих трудов и не уступают им в отважности, редкая из них боится премьер-министра. Все вместе они пытаются создать впечатление, что составляют мощную стражу, неусыпно бодрствующую на общественном дворе, и называются хаками (сокращенное хавер Кнессет - член Кнессета).
     Главная обязанность хаков - как можно чаще и по любому поводу бить с трибуны Кнессета в набат всего, что под руку попадется: бронзовая доска, радио, телевидение, газета. Главное - производить побольше шума и тем самым устрашать злоумышление.
     Обитатели Кнессета издавна производят и ведут с электоратом обильный торг клюквой, макаронами и лапшой. Язык кнессетовский есть решительно отрасль иврита, но исполнен сокращениями и усечениями, вроде вышеприведенного хака. Однако ж, даже простому израильтянину можно понять кнессетовца, и обратно.
     Фу, что-то не туда меня понесло! Что-то очень ветхозаветное, велеречивое, классическое до одури. Надо попробовать иначе...
    Итак. Круглый год, всякий день - за исключением еврейских праздников и парламентских каникул - едва забрезжит свет над Святым городом и охрана начнет пускать посетителей, к зданию Кнессета непрерывно подъезжают и уезжают такси и частные машины. С самого утра сотни и тысячи простых (и не очень) граждан подымаются и спускаются по лестницам Кнессета.
     Здесь бывают все - полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие искусственных возбуждений своей почти увядшей нервной системы, и мальчики - школьники и солдаты - почти дети, отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и молодожены, и влюбленные пары, и почтенные профессоры с громкими именами, и строгие блюстители либерализма и толерантности - педагоги и передовые писатели - авторы горячих, страстных статей о равноправии национальных, а, главное, сексуальных меньшинств, и сыщики, и офицеры, и студенты, и доморощенные израильские социалисты, и сионисты всех мастей, и ортодоксы, и более либеральные вязаные ермолки, и наемные патриоты, застенчивые и наглые, больные и здоровые, познающие впервые политику, и партийные функционеры, истрепанные всеми видами политического порока.
     Приходят свободно и просто, как в ресторан или на вокзал, сидят, курят, пьют кофе, толпятся в коридорах, бесцеремонно заглядывают в залы комиссий и в канцелярии депутатов. Иногда внимательно и долго, иногда с грубой поспешностью выбирают любого депутата, чтобы завести длинный разговор о плачевном состоянии экономики, о международной ситуации и положении мирного процесса на текущий момент.
     И они знают, знают наперед, что никогда не встретят отказа, как бы ни был занят в эту секунду хак, никогда он не рискнет увернуться от этой пустопорожней беседы и обидеть избирателя, невесть какими путями пробравшегося в здание Кнессета.
    И так без конца, день за днем, месяцы и годы, живет это здание своей странной, неправдоподобной жизнью, а в нем - выбранные обществом, проклятые семьей, видящей их в основном с экрана телевизора, живут жертвы общественного темперамента - сто двадцать умных и глупых, ленивых и трудолюбивых, истеричных и холодно-спокойных депутатов израильского парламента.
     Нет, и это - не то! Слишком прозрачно для русского интеллигентного читателя. Впрочем, сколько его сейчас наберется-то, интеллигентного читателя? Нет, ядрена копоть, все равно - надо менять, надо переходить к простому русскому языка, на котором, собственно, и ведутся заседания Клуба.
    Вот, например - намедни, в день памяти премьер-министра, Клуб провел дискуссию на тему "Наследие Гибина", прошедшую параллельно с соответствующим обсуждением в зале пленарных заседаний. Из-за специфического характера дискуссии она была перенесена из обычного помещения Клуба в канцелярию депутата Эфи Менис-Захав (кликуха Золотой Член), находившегося в этот момент в Тель-Авиве, на аналогичном собрании в штабе своей партии.
     Дискуссия, как и ожидалось, была бурной и, охеренно плодотворной. В знак беспредельного уважения к памяти многочисленных заслуг почившего в бозе, заседание, в виде исключения, велось на иврите.
    Офир, пресс-секретарь фракции "Пикуд", утверждал, что подлинное наследие Гибина заключается в ежедневном использовании смеси, состав которой - треть тоника и две трети джина на стакан.
     Гильад из фракции "Парех", к которой принадлежал покойный, выразил резкий протест в связи со столь пренебрежительным отношением к памяти безвременно усопшего и, на основании совершенно унутренней, партийной информации, выдвинул диаметрально противоположный тезис: половина стакана - виски, половина - содовой. Члены Клуба решили не ограничиться теоретическими выкладками, а провести эмпирическое исследование достоверности обоих тезисов.
    Но, как это часто бывает, победителем вышла третья сторона - Лёха, пресс-секретарь парламентской фракции русской партии "Крыша". Хотя Лёха не был лично знаком с Гибином, он представил свою, оригинальную версию, основанную на дедуктивном анализе свидетельств, собранных им в прижизненных газетных публикациях, а также намеков, содержащихся в мемуарах очевидцев.
     После обсуждения и дегустации эта версия подавляющим большинством голосов и была признана наиболее соответствующей действительности: две трети стакана пива и треть - водки. Воодушевленный победой, Лёха попытался доказать, что высшее проникновение в глубины наследия Гибина заключается в комплексном действии: бинарном чередовании стакана водки и стакана пива, в совокупности с перманентным и непрерывным употреблением сигарет "Кент". Но эта версия была отвергнута членами Клуба.
    Заседание закончилось инцидентом, несколько нарушившим торжественно-чопорную атмосферу Дня Памяти, - слишком сильно причастившийся к наследию Лёха попытался добраться до парламентской канцелярии дочери покойного.
     - Чуть понятливее стала, все о папе вопрошала, все о папе вопрошала", - горланил Леха, и его глумливый голос покрывал весь небольшой объем кнессетовского коридора. К счастью, по дороге он не наткнулся ни на кого, кто понимал бы русский, иначе буйство Лёхи не обошлось бы без последствий. Наследничка успокоил Менахем, помощник бывшего министра абсорбции Штейна.
    - Хватит! Ну тебя к черту! Катись ты со своей "Сироткой"! - прошипел Менахем (сказалось бинарное употребление холодного пива).
    Впрочем, Лёха так просто не сдался.
     - Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет? - продолжил он, для большей устойчивости упершись локтем прямехонько в табличку с ф.и.о. дочки Гибина.
    Но и Менахем щи лаптем не прихлебывал.
    - И нежен у девушки профиль лица, - вновь просипел он, чем и сразил Лёху, позволившего затащить себя в лифт и отправить в канцелярию "Крыши" - на минус третий этаж, подальше от посторонних ушей и глаз.
    С тех пор дочери покойного Гибина была присвоена кличка "Сиротка" и члены Клуба иначе ее уже и не называли".
    
    ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ - О ЗОЛОТОМ УНИТАЗЕ СПИКЕРА КНЕССЕТА
    
    История появления тренажерного зала в израильском парламенте заслуживает особого описания.
    Любой посетитель Кнессета не может не заметить почти спартанскую простоту его интерьера: мебель самая, что ни на есть скромная и к тому же обшарпанная, ковровое покрытие, устилающее коридоры, во многих местах поистерлось и заляпано пятнами, а уж о мраморе, хрустале с позолотой и произведениях искусства, которыми полны парламенты других стран, не может идти и речи.
    Исключением является лишь "шагаловский зал" - стены его украшены гобеленами, а пол - фресками мастера. Зал не только служит своеобразным музеем Шагала и местом, где хранится оригинал Декларации Независимости Израиля, но, в основном, используется для торжественных церемоний, приемов и обедов в честь высокопоставленных гостей.
    Все остальные залы Кнессета, где заседают комиссии и подкомиссии, не говоря уже о рабочих комнатах депутатов, отличаются вопиющей простотой, если не сказать убожеством убранства. И дело вовсе не в том, что в бюджете парламента нельзя было за его пятидесятилетнюю историю найти необходимые средства. Главная проблема заключается в парламентских корреспондентах.
    Этих людей, рыщущих по коридорам и закоулкам Кнессета в поисках "скупа", больше всего интересует не сама работа депутатов, а их оговорки, неудачные фразы, перепалки и стычки. Идет, скажем, в какой-нибудь подкомиссии заседание, результаты которого могут оказать непосредственное влияние на жизнь буквально каждого израильтянина, но прессы на таком заседании не увидишь.
    Журналисты знают, что парламентские помощники сами прибегут в их закуток, на третий этаж, где расположены корпункты, принесут тщательно составленные и выверенные пресс-релизы, которые останется чуть-чуть переделать и отправить в редакции. За редким исключением, эти пресс-релизы редакторы выбрасывают в корзину, но у корреспондентов есть "железная" отговорка: я, мол, сделал, все, что мог, а в том, что материал не вышел, виноват редактор.
    В результате все выполняют свой долг: корреспонденты, не прилагая никаких усилий и даже не двигаясь с места, поставляют материал, парламентские помощники, размахивая пресс-релизами, отчитываются перед боссами, а редакторы, стоя на страже гласности и права граждан все знать, не допускают засорения прессы скрытой политической рекламой.
    Но все отбрасывается в сторону, когда возникает очередная перепалка между арабскими депутатами и представителями поселенцев или идут в ход крепкие словечки да взаимные оскорбления (благо парламентская неприкосновенность позволяет говорить что угодно, не неся за это никакой ответственности) и взбешенные депутаты начинают размахивать руками с такой скоростью, будто собираются улететь, наконец, в более спокойные и прохладные края.
    Вот тогда журналисты, вкупе с магнитофонами и фото-телекамерами, оказываются тут как тут - на боевом посту. И можно не сомневаться - вечером телеканалы крупным планом покажут и выкатившиеся глаза, и слюну, летящую во все стороны, и мельтешение рук народных избранников.
    А то, что перепалка велась по совершенно незначительному поводу, из-за проблемы, которую можно было решить за три минуты и весь сыр-бор был не чем иным, как представлением на публику, то бишь, на потенциального избирателя - об этом, естественно, никто не напишет.
     Все участники скандала также остаются довольными - пресса информирует граждан обо всем, что происходит в парламенте, включая и неприятные моменты, и тем самым выполняет свою задачу, депутаты, сражающиеся за интересы электората, зарабатывают очередные очки, а лопух-избиратель, которому скормили это парламентские макароны, переживает целую гамму ощущений.
    Видя, как парламентарии бьются за его интересы, он испытывает чувство глубокого удовлетворения. Но еще большее чувство - на грани сексуального наслаждения, лопух-избиратель испытывает наблюдая искаженные гримасами лица хаков и оскорбления, которыми они осыпают друг друга.
     Эти небожители, эти обитатели телевизионных студий, парадов, приемов, раутов, мелькающие на телеэкране и страницах газет, чей каждый поступок и жест обсасывают комментаторы, оказываются на поверку такими же людьми, как и он! Более того, намного худшими, чем он сам.
    - Посмотри на них, - кричит избиратель жене, - посмотри, что опять устроила банда ублюдков и идиотов! И это - цвет нации, это - наши избранники. Да будь я на их месте - сгорел бы от стыда".
     Конечно, избиратель, замученный тяжелой, ежедневной борьбой за скромный кусок хлеба насущного, прекрасно понимает в глубине души, что никогда, никогда не окажется он на их месте, никогда не дорваться ему до этого медового кусочка общественного пирожка. Но в тот момент избиратель искренне верит - уж он то показал бы пример воспитанности, джентльменского поведения и политкорректности.
    Это сладкое, мимолетное, волшебное ощущение возносит его на такую высоту, что с нее политический Олимп едва заметен, а его обитатели кажутся муравьями, копошащимися в куче дерьма. Выключив телевизор, удовлетворенный электорат идет спать перед очередным днем обрыдлой борьбы за существование.
    А на внутреннюю автостоянку Кнессета выбегает толпа участников очередного, вновь удавшегося спектакля, и при свете фонарей и звезд начинается неспешный разъезд шикарных (оплачиваемых лопухом-налогоплательщиком) депутатских лимузинов.
    Но пуще всего любит журналистская братия сообщать "маленькому человеку" о попытках депутатов откусить кусочек пирога чуть больший, чем ему полагается. Отправит, скажем, какой-нибудь хак письма членам ЦК своей партии с отчетом о проделанной им гигантской работе, как тут же и появится разоблачительная статья - а почему это, собственно, депутат устраивает себе политическую рекламу за счет налогоплательщика? Ведь членам ЦК предстоит в скором будущем (в Израиле, как известно, выборы происходят намного чаще установленного законом четырехлетнего срока) избирать состав списка в Кнессет.
     Значит, отчет о проделанной работе является ничем иным, как способом убедить цекистов в насущной необходимости этого депутата служить народу и в Кнессете следующего созыва. Почему, спрашивается, подобную рекламу должен оплачивать депутату Кнессет, точнее - налогоплательщик?
     То-то и оно. Небожитель пристыжен, избиратель доволен, пресса вновь выполнила свою святую роль сторожевого паса демократии. Правда, всех остальных хаков эти статьи нисколечко не пугают и письма они все равно продолжают отсылать, но вот тому самому, конкретному хаку приходится туго. Выход из этой ситуации прост - не попадайся, точнее, завязывай связи с корреспондентами.
     Плох тот хак, кто не умеет подольститься к прессе, никогда не станет он министром. Да что там министром - он и в Кнессете зацепится не больше, чем на одну каденцию. Потому что пресса для политика - это все.
     Пресса возвышает, пресса низвергает. Пресса решает, что экстремизм - это плохо, а вот Пугачева, или Хадад - хорошо. Пресса сделала из Ицика Мордехая, с треском проигравшего битву за пост начальника генштаба, преуспевающего политика, когда он, уйдя в отставку из армии, приземлился в Ликуде.
     Ненавидя Нетаниягу, журналисты, ему в противовес, выставляли Мордехая удачным министром обороны и популярным в народе лидером. И Мордехай, боевой генерал Мордехай, зеленый политический новобранец Мордехай - поверил. Истинную цену своей популярности он узнал на выборах, когда созданная им партия Центра получила всего шесть мандатов. Нетаниягу выборы проиграл и сошел, как тогда казалось - надолго, с политической арены.
     А ставшего ненужным Ицика пресса уничтожила в течение месяца - со смаком, скандально, с надрывом и подвываниями. Был Ицик Мордехай - претендент на пост премьер-министра, и не стало Ицика Мордехая, любителя молоденьких девочек.
    Поэтому, когда один из спикеров Кнессета решил привести в порядок туалет в своей личной канцелярии, он даже не представлял себе, какой ящик Пандоры открывает. Туалет, не ремонтировавшийся чуть ли не с времен Бен-Гуриона, имел самый, что ни на есть, непрезентабельный вид: краска облупилась, унитаз пожелтел, плитка на полу покрылась трещинами, местами и вовсе отлетела.
    А ведь канцелярию спикера посещают самые высокопоставленные гости Израиля - по закону именно спикер, а не премьер-министр, является вторым (после президента) лицом государства.
    Ну, как припрет гостя по нужде большой или малой? А ведь припирало! И заходили они в туалет, диву давались на убогость и запущенность, но, будучи особами не только высокопоставленными, но и благовоспитанными, ничего никому не говорили.
    И длился бы этот тихий позор еще долго, не посети клозет сам Билл Клинтон, его высокопревосходительство президент Соединенных Штатов Америки. По слухам, и Билл ничего никому не сказал, но при выходе из туалета его лошадиная физиономия выражала такую гамму чувств, что спикер грешным делом подумал: уж не схоронилась ли в его клозете какая-нибудь шустрая Моника. После отбытия Клинтона спикер вызвал к себе завхоза и потребовал немедленно привести санузел в удобоваримое состояние.
    Скрыть проводимые работы от журналистов было невозможно - канцелярия спикера находится на одном этаже с корпунктами, поэтому на следующий день после начала ремонта во всех газетах появились обширные корреспонденции с перечислением точного количества мешков с цементом и ящиков с плиткой, которые были затащены рабочими в канцелярию.
    Быстренько прикинув, в какую сумму встанет ремонт, журналисты подсчитали, сколько голодных школьников могли бы получить за эти деньги бесплатные горячие обеды, сколько можно было бы оплатить койко-мест в больницах и домах престарелых, сравнили ее (используя цветные графики и диаграммы) с месячными бюджетами одинокой старушки из Кирьят-Шмона и семьи безработного из Димоны. В пятничных, наиболее тиражных, выпусках центральных газет спикер подвергся остракизму и проклятию за вопиющее разбазаривание государственных средств в личных, интимных целях.
     Пресса муссировала тему клозета все время ремонта, а когда он был закончен, журналисты потребовали ознакомиться с результатами. Спикер не посмел отказать, и на следующий день после посещения туалета журналистской делегацией все газеты на первых страницах поместили цветные фотографии унитаза анфас и в профиль. Один из депутатов оппозиции немедленно присоединился к этому карнавалу и даже сорвал одобрение прессы, подав срочный парламентский запрос касательно соответствия затраченных средств физиологическим нуждам почтенного спикера.
    Чтобы хоть как-то притушить пожар, спикер, проклявший самого себя за столь опрометчивое решение, а также Клинтона и тот час, когда президента дернуло справить нужду, распорядился включить собственный туалет в один из обязательных пунктов посещения экскурсантами Кнессета. Естественно, что именно эта часть экскурсии вызывала самые оживленные отклики у посетителей, намного более непосредственные и горячие, чем даже знаменитые шагаловские гобелены.
     И хотя толпы экскурсантов совершенно не давали работать, спикер держался долго - дабы каждый желающий мог убедиться, что его унитаз не из чистого золота, а плитка не сделана из каррарского мрамора, на что прозрачно намекали публикации. А поскольку точное время появления экскурсантов нельзя было предвидеть, своим туалетом спикер пользоваться перестал вообще и бегал в общественный, расположенный на расстоянии пятидесяти метров от канцелярии, аж возле зала пленарных заседаний.
    Но все эти воистину героические усилия пропали втуне - на ближайших же выборах спикер отлетел в партийном списке так далеко вниз, что не попал в Кнессет и был вынужден завершить свою многолетнюю политическую карьеру.
    Грустная история с унитазом оставила неизгладимый отпечаток в сердцах и памяти хаков, поэтому, когда семья богатых американских евреев преподнесла в подарок Кнессету оборудование тренажерного кабинета, новый спикер Ицхак Врук долго не знал, что ему делать с дорогим подарком. С одной стороны, тренажерный кабинет представлял собой, вроде бы, не роскошь, а насущную потребность для поддержания и улучшения физической формы хаков и мог самым положительным образом сказаться на повышении их трудоспособности.
    Но, с другой - ой-ой-ой!- с другой-то стороны, реакцию бдительных тружеников пера на открытие в стенах парламента тренажерного кабинета, оборудованного самыми совершенными и умопомрачительно дорогими тренажерами, можно было легко предвидеть.
     И пылиться бы этим тренажерам еще долгое время на складе, если бы спустя примерно год американцы не поинтересовались, почему это до сих пор досточтимые депутаты не получили возможность пользоваться столь необходимым для них оборудованием. В большинстве парламентов Запада такие тренажерные залы давно существуют, отмечали в письме американцы и выражали готовность пожертвовать необходимую сумму для быстрейшего оборудования зала.
     Запахло позорным скандалом, поскольку израильтяне, а уж тем более израильские политики, стремятся подражать Западу во всем, всегда и везде. Врук, отбросив дела, несколько дней обсуждал с Ури - секретарем Кнессета, каким образом выкрутиться из щекотливой ситуации. Секретарь, проведший юность в ешиве, а посему поднаторевший в изучении Талмуда и просчете всех возможных вариантов решений, нашел выход.
    Перво-наперво, журналистам разрешили, причем совершенно бесплатно и в любое время, пользоваться залом. Если учесть, что абонемент в такой зал стоит весьма недешево, то подарок бескорыстной прессе оказывался весьма существенным.
     Второй ход оказался и вовсе беспроигрышным. Спикер предоставил одному из телеканалов эксклюзивное право на репортаж из зала сразу же после его открытия. Время прихода съемочной группы было заранее согласовано, и перед ней предстал религиозный хак, известный не только ретивым характером и бурным полемическим даром, с которым защищал интересы своего, мракобесного электората, но и более чем солидной комплекцией.
    Пыхтя от напряжения, хак семенил по беговой дорожке тренажера, а переброшенное через шею полотенце и спортивная майка были черны от пота.
    - Ага, - обрадовано воскликнул корреспондент, - наводите фигуру, реб Шауль!"
    -О-хо-хо", - уныло протянул парламентарий и сдул с верхней губы пот, да так, что капельки полетели в разные стороны.
    Страдания реб Шауля стали центральным моментом телерепортажа, равно как идея о том, что, наконец-то, и религиозным придется теперь попотеть в Кнессете. Все были в восторге: прессе удалось найти еще один, нестандартный способ подкузьмить кипастых паразитов, а Вруку - открыть зал, избежав обвинений в растрате народных денег.
    Никто и не вспомнил, что зал оборудовали в бомбоубежище Кнессета и тренажеры заняли большую часть помещения. Единственным напоминанием, для чего, собственно, бомбоубежище предназначалось, были два черных пластмассовых бака с аварийным запасом воды, задвинутые в самый дальний закуток зала.
    
    ИЗ ЗАПИСОК КЛУБА "ПОД ЛЕСТНИЦЕЙ"
    
    Нет, публика наша все-таки дура - и ни хрена не рубит. Устроили танцы с прибамбасами вокруг этой истории с Бронштейном. Ах, позвонили, ох, Врук, почему не проверил, зачем на секретаршу положился.
    Но ведь о самом-то главном, почему именно о Бронштейне позвонили и почему именно этот коксинель гребаный - молчок. Мол, дурачина-простофиля, взял да и разыграл. И никто элементарный вопрос не задал: какого черта из всех 120 депутатов Педро выбрал конкретно Бронштейна.
    А дело, похоже, в несчастной, неразделенной любви. Я, конечно, свечку никому не держал, но все наши просто клянутся, что на все ухаживания Педро и страстные признания Бронштейн будто бы не ответил взаимностью, вот Педрилло и решил отомстить за поруганные чуйства. Ларчик открывался совсем просто.
    А вот шкафчик - пока на запоре. Сидит Бронштейн себе в этом шкафу и - молчок, как рыба об лед. А вокруг него - заговор молчания, никто ни гугу. Странные, на первый взгляд, целомудренность и уважение к делам сердечным народных избранников для остроязыкой и охочей до сладких интимных подробностей израильской прессы.
    Но это - только на первый взгляд и для тех, кто не понимает, что почем в той прессе и как эта каша варится. Что занятного есть в Бронштейне, кроме интересной ориентации? А? Бронштейн - он самый клятый голубь, беззаветный толкач ословского процесса. Был бы на его месте кто-нибудь из правых, завесу секретности мигом бы приподняли - ну как же, право общества знать правду о своих героях. И досталось бы любителю клубнички на орехи с фисташками... Долго бы косточки по закоулкам да сусекам собирал.
     А голубочку все можно и все прощается. Поелику он птица из того же гнездышка, что и те самые сторожевые псы демократии свободной прессы, которые на поверку вовсе даже и не псы, а такие же сизокрылые сторонники ослизма.
    Вот, давеча, оделся весь Кнессет в траур. Пройти нельзя было по коридорам, чтобы не увидеть там плачущие физии, тут глазки платочками вытирающиеся. А на этаже прессы - хоть со святыми выноси и читай кадиш. Сидят все по комнатам, как сычи надутые, ни смеха, ни подковырок.
    На меня никак не отреагировали - погружены в себя и свое горе. А почему? Да потому, что Буш выиграл выборы и отправил левака Гора к такой-то маме и еще подальше. Заглянул я в комнату к корреспонденту самой крупной израильской газеты, так на нем просто-таки лица не было.
    Фамилия этого шакала пера самая что ни на есть подходящая - Врун. Натурально - Врун. Нарочно не придумаешь. Я сперва не поверил, а потом, когда в газете прочитал, полчаса со смеху валялся. Черным по белому так и написано - Врун, наш корреспондент в Кнессете.
    Так вот, сидит Врун, с лица спавший, и убивается - да что же теперь с нами будет, мамочки-папочки, осиротели, готеню майн татеню, файзирх майн компотеню. Мол, пришла беда - отворяй ворота. Я интеллигентно и ненавязчиво осведомился: а, собственно, в чем проблема-то? Врун на меня, как змей зашипел: да ты что, не понимаешь - у этого паскудника Буша Израиль ничего не получит. Хотел я ему ответить, что помощь его разлюбезного Клинтона была нам хуже ножа вострого и если уж на что-то и походила, то скорей всего на яд замедленного действия. Хотел, да сдержался - мне ж с ним, с Вруном этим, еще работать и работать.
     Так и шла у нас беседа - все беседер, да беседер. Ему ж, сердечному, мою информацию про разностороннюю и многогранную деятельность драгоценного Клюгера еще сливать и сливать.
     Врун мне как-то целую лекцию закатил, когда Барак переговоры с сирийцами затеял о сдаче Голанских высот. Завел под нашу лестницу - такое ощущение у меня было, что заседание клуба открывается - и битый час сокровенным делился. Мол, и сам он на высотах в 73-м году воевал и Голаны, ка-а-нечно, земля наша. Но во имя мира и прогресса он, Врун, на референдуме проголосует, хоть и с болью в сердце, за полную сдачу Голан.
     Я, признаюсь, тогда не сдержался и затеял с ним дискуссию. Ни к чему она, понятное дело, не привела, но с тех пор пробивать мои сообщения во вруновскую газету стало намного трудней. Похоже, большую их часть Врун прямиком в корзину отправляет. Ну, ессесна, какого ж рожна ему информацию об идеологическом враге самолично распространять!
    В нашей самой независимой и прогрессивной в мире израильской прессе все очень просто: если ты гомик, левак и борец за свободу палестинцев - двери перед тобой распахнуты настежь и что ни скажешь, тут же напечатают. А если, не дай Бог, наоборот, то разорвать заговор молчания вокруг твоей персоны, будь ты хоть трижды семи пядей во лбу, почти невозможно. Поэтому послушал я эту а-капеллу горестную на этаже прессы и пошел себе, пряча улыбку радости на губах и кукиш злорадства в кармане.
    Напомнило мне все это старый совковый фильм, который недавно по российскому телевидению прокрутили. Название крутое - "Неуловимые мстители". А фильм сам по себе фуфло - джеймсбондики красные времен гражданской войны в России белых мочат вчистую, на лошадях джигитуют, да через мосты горящие сигают, распевая песенки за любовь и счастливое коммунистическое завтра. Короче, типичный большевистский пи-ар, где красные - ангелочки во плоти, а суки белые - изверги рода человеческого.
    Есть в этих "Мстителях" сцена - какой-то батька самостийный перед крестьянами речугу толкает - мол, большевики в бессильной злобе хрен знает что вытворяют. Это вот определение - "большевики в бессильной злобе" как нельзя точней и описывало состояние, в котором пребывали парламентские корреспонденты крупнейших израильских газет после победы республиканца Буша. Поэтому я, который по категориям "Мстителей" если уж к кому- то и отношусь, так точно к белой сволочи, сдержался, и промолчал, и ушел, и правильно сделал.
    А помощник Штейна, дур-р-рак, на радостях попробовал Вруну продать историю, как Штейн имел честь принимать в Израиле Буша, тогда еще просто губернатора Техаса, как возил его по стране и просвещал о проблемах абсорбции и поселенцев. И даже фотографии совал. Надеялся, наивняк, что Врун - Врун!! - опубликует фото Штейна вместе с Бушем. Хо-хо, да Врун скорей задавился бы!
     Никаких фотографий он, знамо дело, не взял, зато на следующий день тиснул издевательскую заметку, как помощник Штейна по Кнессету бегал, всем журналюгам фотографии совал, но никто ими так и не заинтересовался. Мол, кому на хрен пали эти падлы Штейн с Бушем. В общем, опустил и помощника, и Штейна по полной программе.
    И тут я подумал, что сравнение с бессильной злобой большевиков было все-таки не совсем правильным. Не знаю, как там, в Москве сегодня, но в израильской ивритоязычной прессе у советской власти сила все еще ох как велика!
    
    
    
    
    
    
     "Авраам авину, Авраам-отец наш, родился в 1948 году от сотворения мира. И ровно через 3760 лет после этого было воссоздано государство Израиль".
     Закончив фразу, Ури - секретарь Кнессета, широко развел руки в сторону, словно приглашая в свидетели всех, кто находился в синагоге Кнессета. Депутаты, парламентские помощники, сотрудники Кнессета и просто случайные посетители парламента, собравшиеся на полуденную молитву минха и задержавшиеся, чтобы поприсутствовать на коротком уроке, которым она, по традиции, завершалась, слушали внимательно, хотя и проявляли уже некоторые признаки беспокойства.
    Жизнь парламента - это скачки с препятствиями и тот, кто хоть немного выбивается из их ритма, рискует врезаться в препятствие, а то и, что намного хуже, отстать от других всадников. Десять минут на молитву, еще десять на урок - это все, что могут позволить себе парламентарии в середине дня. Дальнейшее отсутствие грозит неприятностями. Ури понимал это лучше кого бы то ни было.
     Но и традиции нарушать нельзя. Они - основа любого парламента. В израильском, существующем чуть больше полувека, их еще совсем немного. Коротенький урок после дневной молитвы, как это принято у евреев во всем мире, ввел много лет назад лидер партии религиозных сионистов. Он надеялся, что придаст этим Кнессету еврейскую окраску.
     Нетерпение собравшихся повторялось в синагоге из дня в день, вне зависимости от того, кто в ней оказывался. Но, по примеру основоположника традиции, секретарь твердо доводил урок до конца.
    "Возможен и другой расчет,- продолжил он, - Новое исчисление, принятое сегодня, начинается в 3760 году от сотворения мира. И, согласно ему, государство Израиль было воссоздано в 1948 году.
    Можно рассматривать это как случайность, а можно увидеть здесь глубокий исторический смысл, мистическую взаимосвязь между появлением на свет прародителя еврейского народа и выполнением обещания, данного Аврааму Всевышним во время заключения Завета между странником, пришедшим из Харана в Эрец-Исраэль по зову Творца и самим Творцом".
    Ури закрыл книгу, положил ее на стол и встал. Участники молитвы не спеша, но и не медля ни секунды, устремились к дверям. Через несколько минут синагога опустела. Лишь жужжание ламп на невысоком потолке и негромкий шум из-за двери, выходившей в коридор, где, возле комиссий Кнессета, толпился народ, нарушали тишину.
    Депутат Кнессета Цви Хумрони остался один. Поудобней устроившись на стуле, распустил мышцы живота. На брючный ремень сразу же наползла тугая складка. Цви с ненавистью взялся за нее двумя руками и больно сжал. "Растет, сволочь, хоть тресни! Скоро и вовсе за ремень перевалится."
    Депутату было чуть за сорок, но седые волосы, жирный затылок и налитые, лоснящиеся щеки старили его. На людях он втягивал живот и старался не ссутулиться. Только оставшись один, позволял себе расслабиться. Цви вытянул ноги и сбросил туфли. В синагоге еще не скоро кто-нибудь появится.
    Комнатка синагоги наполнялась людьми только два раза в день. Лишь иногда забегал одинокий посетитель, пропустивший совместную молитву. Но если и зайдет кто сейчас, то не сразу заметит депутата - изгиб кованой решетки, отделявшей женскую половину, закрывал от входной двери место, где он всегда сидел.
    Расшитые золотом буквы багрово- бархатной завесы, прикрывавшей арон койдеш со свитками Торы, успокоительно поблескивали. Арон койдеш был сделан четыреста лет назад в Италии и подарен Кнессету последним из членов некогда процветавшей тосканской общины.
     В Италии он стоял у стены, направленной в сторону Иерусалима. Поколениям евреев, столетиями обращавших в его сторону взгляды и молитвы, он казался то преддверием Эрец Исраэль, а то и воротами, ведущими прямо в чертоги Всевышнего.
    Что впитали в себя его резные колонны, завитушки пилястров, переплетения диковинных цветов? Слезы, вздохи радости, напрасные надежды? Слова благодарности, упреки Богу, не внявшему просьбам? А, может, ничего и не впитали, так и остались просто украшениями, вырезанными когда-то из красного дерева рукой не очень-то, если уж честно, умелого мастера.
    Но как бы то ни было, этот резной шкаф, установленные у противоположной ему стены, железные стеллажи с беспорядочно расставленными молитвенниками и томами Талмуда, ковровое покрытие толстой, рыжей ткани, глушившее шаги, почему-то действовали на Цви успокаивающе.
    Он обнаружил этот оазис отдохновения совершено случайно, когда почему-то закрыли на две недели тренажерный зал. С тех пор он снимал напряжение здесь и частенько укрывался в синагоге, когда становилось уж вовсе невмоготу от суеты и сумятицы.
    Маленькая, полутемная комнатка синагоги была единственной в огромном здании Кнессета, у дверей которой замирала жажда земных благ, пронизывавшая все семь этажей израильского парламента. Цви это знал точно, поскольку чувствовал ауру места. Впервые он обнаружил в себе это странное свойство на втором курсе института, задолго до приезда в Израиль. Тогда его звали Гриша Янкелевич.
    Преподаватель расписался в его тетради и с удовольствием сказал -" Вот, берите пример с Гриши. Уж на что ядреные задачки, а все просчитал без ошибок. Побольше бы таких курсовых в группе!"
    И, вроде, надо было порадоваться, улыбнуться, что - ли в ответ, но Гриша просто кивнул и отошел к окну.
     Синеватая наледь сибирской зимы облепила стекло, а в старинном корпусе университета, где в дореволюционные времена размещалась гимназия, было тепло. Гриша любил "пары" в этом корпусе - деревянные полы мелодично потрескивали, даже если никто и не ступал по ним, а в воздухе висел чуть слышный, но все же легко уловимый смольный запах. Говорят, народные умельцы сложили гимназию из особой древесины. Но больше всего привлекала Гришу особая атмосфера уверенности, незыблемости, разливавшегося в душе умиротворения.
    Может быть, дерево все еще отдавало тепло солнца, чистых ветра и снега, не загаженных заводскими трубами? А, может быть, оно излучало вечные истины, почти столетие звучавшие в этих стенах? Слова никуда не исчезают, они остаются там, где были произнесены, впитываясь в стены, потолок, создавая и вечно поддерживая духовную ауру.
     С годами Гриша понял - остаются даже мысли. Слово, мысль, эмоция - так же материальны, как бревна, как кирпичи, из которых сложены стены.
    Но на этот раз беспокойство не оставляло его, как только он вошел в аудиторию. "Какого черта, пусть вот, они дергаются",- раздраженно подумал Гриша.
    Повода для беспокойства у него не было. В отличие от сокурсников, приехавших в университет из глухих деревень, где не было и близко приличного учителя, органическая химия ему - выпускнику специализированной уфимской школы, давалась без труда.
    И вдруг Гриша понял - ему передалось чужое волнение, он просто чувствует отчаяние соучеников перед надвигающейся сессией и не сданной курсовой, весь этот мутный ужас бессилия, захлестывающий их души. Точно так же, как до этого он чувствовал, но не мог объяснить себе почему, особую атмосферу бывшей гимназии.
    В синагоге Кнессета он не молился. Просто приходил, сидел, расслаблялся. Здесь ощутимо пахло вечностью. Цельная волна шла от арон койдеш, от книг на стеллажах. Она подхватывала депутата Цви Хумрони, барахтающегося в волнах Кнессета, и выносила на поверхность, позволяя, подняв голову, вдохнуть, набраться энергии.
     В Бога депутат не верил. Хотя, по привычке, привитой еще бабушкой, постился каждый Йом Кипур. Семью бабушки выслали в Сибирь из Берегово в мае 1941 года. Они потеряли дом, винный завод, статус в обществе - кто не пил и не хвалил вин Янкелевичей! Они проклинали советскую власть. Но когда дошли известия о судьбе оставшихся в Закарпатье евреев, начали благословлять день своей высылки.
    Нет однозначных событий, говорила Грише бабушка. Мир - не черно-белый, а цветной. И цвета эти не раскладываются по спектру, а перемешаны. Бабушка училась в Черновицком университете, а потом в Сорбонне. Европейское образование не сделало ее мешумеде, еврейские праздники в доме отмечали всегда, хотя к законам кашрута относились с чисто парижским либерализмом.
    Точно так же вел себя и Гриша. Сразу же после репатриации, чтобы стать настоящим израильтянином, он изменил свои галутские имя и фамилию. Но не отказался, как настоящие сабры, которым подражал, от семейных традиций. Хотя от религии он был далек невообразимо, но перед решающими событиями в жизни, особенно политической, ходил к Стене Плача и совал в нее записочку с просьбой.
    Там что-то было, в остатке этой стены, окружавшей когда-то всю Храмовую гору. Точнее, даже не в ней, а в самой горе, срытой почти до основания еще римлянами. Он не мог сказать что, он боялся использовать слово Бог, даже не хотел задуматься над этим. Но, подойдя к Стене, положив руки на ее изъеденные веками и человеческими прикосновениями камни, он совершенно четко и ясно ощущал ту же волну, которая исходила от темно-красного арон койдеша в синагоге Кнессета.
    В тишину синагоги вторгся телефонный звонок. Ольга, парламентская помощница, напомнила - " Светлана уже здесь, встреча начинается через пять минут". Цви хмыкнул.
     Светлана была одной из самых популярных журналисток русскоязычного Израиля. Она вела рубрику в крупной газете и авторскую передачу на "Голосе Израиля". Ее любили интервьюировать и оба русскоязычных и, в особенности, ивритские телеканалы. Светлые волосы, славянские черты лица, длинные, выставляемые на всеобщее обозрение ноги в сочетании с острым язычком, и ивритом почти без акцента, превратили Светлану в постоянного участника, чуть ли не любой телепередачи, связанной с выходцами из России.
    Светлана попросила о встрече вчера. "Это не имеет отношения к прессе", - подчеркнула она. Цви был несколько заинтригован.
    Все оказалось очень просто. Цви с удовольствием разглядывал ноги журналистки, когда она, усевшись напротив его стола, положила их одна на другую, да еще и поддернула вверх и без того короткую юбочку. Излагая суть дела, Светлана принимала позы, которые могли оставить равнодушными разве что импотента.
    Но Цви провести было трудно. От теледивы шибало в нос неуверенностью и, одновременно, жаждой успеха любой ценой.
    В Израиль должен был на днях приехать руководитель парламентской оппозиции какой-то закавказской республики. Согласно протоколу, он не мог рассчитывать на встречи с политической верхушкой. Но в его республике намечались выборы, и оппозиционер искал встреч с силовыми министрами. Содержание и продолжительность не имели значения: в Закавказье дружеские контакты с лидерами Израиля повышали политический рейтинг.
    Для увековечивания рукопожатий и улыбок была нанята специальная телегруппа. Не хватало главного - согласия израильтян. И помощники оппозиционера обратились к популярной в русскоязычном Израиле журналистке. С просьбой помочь в организации встречи с главой его партии Света и пришла к Хумрони. О надвигающихся выборах она промолчала, понимая, что тогда путь к министрам будет перекрыт намертво.
    Это был ее первый опыт. Теледива давно поняла, что будущего у русскоязычной журналистики нет, и искала, куда можно уйти, чтобы воспользоваться наработанными популярностью и связями. Закавказский оппозиционер мог стать ключиком к двери на хлебную ниву пиара.
    Сделать встречу со своим лидером Цви не стоило труда. В большой партии, депутатом от которой он состоял, Цви считался представителем "русских" и, поэтому, главным специалистом по "русским" делам. Один звонок к советнику лидера решал проблему. Тем более, что речь не шла о чем-то серьезном. Организовать посиделки минут на пятнадцать можно было прямо в Кнессете, между заседаниями.
    "Сколько ж с нее слупить,- думал Цви, и чем сильнее ощущал волну беспокойства, исходившую от журналистки, тем выше поднимал ставку. Торговаться дива не станет, уж больно нужна ей эта встреча. И не посмеет. Да и ему, как депутату, западло. А цена за услугу должна соответствовать гонорару, полученному Светой.
    Как же угадать, сколько она срубила с кавказца? С одной стороны, страна, вроде бы, нищая. А с другой, к вопросам почета эти ребята весьма чувствительны и не скупятся.
    "Три тысячи шекелей и один раз,- сказал Гриша, глядя прямо в глаза журналистке. По тому, как сперва недоуменно метнулись ее ресницы, а потом, чуть дрогнули губы, он понял - девица врубилась. Да, это было бы весьма занимательно - заставить теледиву прямо здесь, в кабинете, стать перед ним на колени!
    Плотские утехи вовсе не были чужды Грише, совсем даже наоборот. Но в контакте с противоположным полом он больше всего ценил не физиологическое удовольствие, а ощущение победы. Захватить, ворваться в потаенное, заставить делать то, что хочешь, выставив, выпятив наружу самое сокровенное.
     Подчинить своей воле, вырвать из груди звуки, сберегаемые для самых интимных моментов, которых, порой, стесняются даже мужа!
    Он живо представил, как эта теледива, на которую вожделенно пялится все мужское население Израиля, станет перед ним на колени и сделает то, что он прикажет. Он еще раз, внимательно посмотрел на нее. В разрезе ее пробора пробивались темные волосы. "Э, да ты у нас блонда-то крашеная,- со злорадством подумал Гриша.
    Светлана одернула юбку и встала. Ну, ну, давай, красотка, тебе ведь очень надо, давай!
    - Вы мурло и хам,- сказала Света,- Что вы о себе думаете, жлобина! Я еще с вами посчитаюсь".
    - Ой-ей-ей, испугала до смерти,- иронически протянул Гриша, но его слова перекрыл грохот хлопнувшей двери.
    Ольга едва дождалась ухода теледивы.
    -Цви, через пять минут в зале заседаний начинаются одноминутные речи. Вы давно уже не появлялись, надо обязательно прокукарекать".
    -Правильная мысль, толкуй о чем".
    Цви вернулся в свое кресло, прихватив по пути из маленького холодильника, стоявшего в углу, возле окна, бутылку "Джонни Уокера". Честно говоря, он любил водку. А, если уж совсем по правде, то виски терпеть не мог. Больше всего на свете виски напоминал ему самогон, которым угощала свежеиспеченного студента Янкелевича доярка Варя.
    Вместе с другими первокурсниками его сразу же после поступления загнали в колхоз. Деревенские девахи каждый вечер навещали дом, где разместились студенты и приносили гостинцы - бутылки самогона и, на закуску - кумыса. Ничего другого в колхозе не было, на время сбора урожая председатель железной рукой держал сухой закон.
    Варя пила самогонку наравне с ним, но крутое пойло ничуть не брало ее. Несмотря на старания Гриши, она только один раз дала себя поцеловать. Когда же он попытался расстегнуть ее ватник, с неожиданным презрением оттолкнула руку.
    В партии Цви Хумрони, за которую голосовал, в основном, средний класс, водка считалась дурным тоном. Партийное руководство, и уж в особенности, депутаты, пили виски, курили сигары. Цви сперва прощались плебейские "Marlboro" и водка - что же еще от русского ожидать! Наоборот, это даже воспринималось с одобрением. На Цви лежала миссия нести идеи партии в широкие репатриантские массы, а депутат должен соответствовать электорату.
    Но чем дольше терся Цви на партийных тусовках, тем больше он замечал косые взгляды. Наконец понял - электорат далеко, а родная партия - вот она, протяни руку. И соответствовать надо ей. Поэтому он оставил водку для встреч с избирателями.
    Пришлось привыкать к виски. По вкусу это была чистая самогонка, она шибала в голову и вызывала тошноту. А мысль о ее цене вызывала холодок под ложечкой. Но деваться было некуда. Спасали только частые поездки за границу.
    В магазине "Дюти фри" виски стоил ровно в три раза меньше, чем в Израиле. Депутатское удостоверение избавляло от таможенных проверок, и Гриша набивал сумки бутылками коричневой отравы, вкус которой напоминал ему вычеркнутый из жизни месяц в колхозе, облепленных грязью коров, комнатку, вонючую от кизяка, которым топили печку, клопов, прыгавших с серого потолка этой комнатки на кровать, как только гасился свет, и обидный отказ дуры доярки.
    В холодильнике, который он сразу же после избрания приобрел на средства, отпускаемые депутатам для связи с избирателем, всегда лежали две бутылки. Виски он потчевал однопартийцев, а для себя держал "Смирнов" или "Русский стандарт", селедку, маринованные грибочки, соленые огурцы.
    Сегодня, как назло, водка закончилась еще с утра. А выпить, после фиаско у Светланы и для куражу перед выступлением, было просто необходимо. Пришлось нацедить полстакана "Джонни Уокера".
    - Я думаю, следует обратить внимание на опасные маневры правительства на переговорах с палестинцами,- сказала Оля.
    - На хер,- прервал Гриша,- Все правые, задрав штаны, прибегут и станут голосить по этому поводу". -
    Тогда, может быть, об автокатастрофах. Предыдущий министр трубил о больших успехах, а вот, опять, по десять трупов на шоссе каждую неделю". -
    Это получше, но, опять же - желающих наехать будет много. Да и зачем, я с бывшим в прекрасных отношениях". -
    Тогда, о России". -
    Уже теплей, а что именно?"
    - Так, вроде бы ничего и не происходило, но всегда можно повозмущаться - мол, такая огромная страна, такой колоссальный потенциал и такой крохотный товарооборот.. -
    Всему этому цена - дерьмо!"
    Гриша залпом выпил - мама миа, как же это, все-таки гадость!- передернул плечами.
    - Оля, ты меня сегодня раздражаешь! Нельзя было найти человеческую тему? Сколько раз можно повторять - я ответственный за русских. Русских, мать твою за ногу!"
    -Но ведь и русские гибнут в авариях,- попыталась возразить Оля.
    - Все гибнут, все! - припечатал ладонью по столу Гриша, - А мне нужно что-то специфическое, что-то чисто "русское". Чтобы ни одна падла не вякнула, что я, вместо того, чтобы защищать интересы электората, треплю языком в Кнессете "за всю Одессу". Каждый мой публичный писк должен быть посвящен "русской" теме. Ты, что, не понимаешь, что меня только из-за этого тут и держат!"
    Зал заседаний был, как всегда почти пуст. От немногих присутствующих депутатов тянуло скукой. Небольшие фонтанчики интереса пробивались с четвертого этажа из-за пуленепробиваемого стекла. Там сидели экскурсанты, пришедшие поглазеть на Кнессет и допущенные, в качестве главного блюда экскурсии, в первые ряды ежедневного представления израильской демократии. Со второго этажа, где размещалась галерка прессы, веяло презрением.
    И только из двух телекамер, ведущих прямой репортаж на специальный телеканал Кнессета, просто бил фонтан интереса. Камеры шарили по залу, из них словно из прожектора, вылетал столб энергии, освещавший и освящавший депутатов. Цви чуть ли не физически чувствовал пристальное внимание сотен тысяч глаз, устремленных в зал через два черных раструба.
    В заявке, поданной с утра в секретариат Кнессета, Оля указала, что речь депутата будет посвящена проблеме автокатастроф. Но Цви до последней минуты не знал, о чем говорить. И только когда председатель огласил его имя, уже по пути к микрофону, Цви, так и не придумав ничего стоящего, решил прибегнуть к палочке выручалочке.
    "Уважаемый председатель, уважаемые депутаты. В нашей стране проживают десятки тысяч человек, которым мы обязаны всем. И, в первую очередь, созданием государства Израиль. Благодаря их мужеству, их героизму и самоотверженности, пала фашистская Германия. Благодаря им, храбрым солдатам Второй мировой, фашистские войска не ворвались в Палестину и не уничтожили весь ишув. Наша благодарность им безмерна. Наше уважение к ним беспредельно.
    Но на уважение и благодарность нельзя купить хлеб, молоко. Нельзя расплатиться в аптеке! Нельзя починить зубы!
    Оглянитесь вокруг, уважаемые депутаты! Вы можете честно взглянуть в глаза ветеранам, которым мы обязаны всем, но которым наше государство платит черной неблагодарностью? Иначе, как издевательством, нельзя назвать те нищенские пособия и убогие льготы, которые получают люди, не жалевшие жизни ради создания государства Израиль".
    Тема ветеранов была беспроигрышной. Поле каждого такого выступления, растроганные старички обрывали телефон канцелярии. К сожалению, по правилам Кнессета, речь депутата ограничивалась всего одной минутой - о черной неблагодарности и великом вкладе Гриша мог говорить часами.
     Но Врук, с высоты своего председательского кресла уже несколько раз предупредительно покашливал. Наконец, не выдержав, он вмешался. "Благодарю вас, депутат Хумрони, следующее выступление - депутат Дурмон, подготовиться депутату Пенделю".
    Длинный холл, в который попасть можно было только из зала заседаний, наравне с депутатским буфетом считался святая святых Кнессета. В глубоких креслах, сгруппированных вокруг низких столиков, на которых писать было невозможно и годившихся только для раскладывания бумаг, почти всегда можно было найти больше народных избранников, чем в зале заседаний.
     Здесь проводились срочные консультации перед голосованиями, здесь заключались союзы, решались судьбы законопроектов. В двух противоположных углах зала размещались кабинки с телефонами, по которым можно было бесплатно звонить в любую точку страны. А за ширмой, закрывавшей один из углов, стояли две машинки для чистки обуви.
    Сюда не доносился шум из зала заседаний, и если в соседних креслах никто не сидел, можно было, без опаски быть подслушанным, обсуждать самые секретные дела.
    После речи в этот холл отозвал Цви советник лидера партии. Кличка советника была Гонди, и Цви никак не мог запомнить его настоящее имя. Впрочем, нужды в том не было никакой. Иначе, как Гонди этого невысокого, худого мужчину, лет сорока, никто и не называл.
    Гонди носил выцветшие джинсы и мятый свитер, который летом менял на такую же мятую рубашку. Костюмов с галстуками не признавал. Богемный облик завершали длинные волосы и мушкетерские усы.
     Секрет его влияния на лидера партии - седовласого джентльмена, ценителя французских вин и литературы, Цви разгадать не мог. По слову Гонди назначались министры и послы, он улаживал конфликты, участвовал в самых деликатных переговорах.
     Цви даже придумал ему кличку - "постельничий". Конечно, он не был самоубийцей и никому о ней рассказывал. Да и не имело смысла, однопартийцы все равно не поняли бы смысла этой клички. А нажить такого врага было себе дороже.
     Гонди ничего не забывал и ничего не прощал. Все, кто вступал с ним в конфликт, оказывались в лучшем случае на периферии партийного списка, но, как правило, за пределами Кнессета.
    - Хорошая речь,- сказал Гонди, усевшись и махнув Цви рукой на соседнее кресло, будто он был здесь хозяином, - Но ты же понимаешь, что ситуация с льготами для ветеранов не изменится".
    - А какое это имеет значение, - усмехнулся Цви.
    - Вот именно. Ты делаешь успехи. Я слежу за твоими выступлениями". -
    Спасибо. Мне очень важно ваше мнение".
    Гонди чуть кивнул головой и достал из портфеля папку в полиэтиленовой непрозрачной обложке. Положил на колени, похлопал по ней рукой и оценивающе посмотрел на Цви. -
    На телевидении, радио, существуют, Хумрони, три самые главные вещи. Передатчик, приемник и сама передача. Без этих трех компонентов нет медиа.
    В политике тоже самое - есть сам политик, есть толпа, но самое главное - это то, что он излучает. Ежедневно, ежеминутно. Не только словами и действиями, своим видом. Даже своими мыслями. Своей уверенностью в себе.
     Да, избиратель это быдло. Им можно манипулировать, ему каждый раз продают старые идеи в новой обертке и новые обертки под видом вечных истин. И это работает. Но, по большому счету, обмануть его нельзя.
     Он прекрасно чувствует, что, на самом деле представляет из себя политик. Неосознанно, нутром, но безошибочно. Он видит насквозь его мысли, даже потаенные. Он смотрит на экран телевизора и за те секунды, что ты идешь от своего места к трибуне, просчитывает тебя, чувствует, что ты думаешь сам о себе.
     Ты - передатчик, а он - суперприемник, улавливающий наислабейшие сигналы. Поэтому, запомни, Хумрони: тест на трансляцию - самый трудный".
    Цви понимающе, кивал, а сам пытался понять, какого черта этот ушлый тип читает ему лекцию. С чего вдруг? Никаких признаков расположения со стороны Гонди он до сих пор не замечал. Наверное, просто рисуется, падло, учит уму разуму желторотого олимчика. Нужны мне твои сраные нотации, тоже, ментор нашелся.
    - Да, вы знаете, это очень точный образ. И, главное, верно подмечено - трансляция. Мне этого, порой не хватает. В этом смысле я очень завидую нашему лидеру. Вот уж кто излучает, так излучает".
    - Это дело наживное. Но Реувен, действительно, исключение. С этим надо родиться". -
    Да, воистину, такой талант, как у него или есть сразу или нет вообще. Научиться такому нельзя". -
    Ладно, перейдем к делу,- оборвал Гонди и, крутанув ус, снова уставился на Цви". -
    Качаешь, сука, - подумал Хумрони, - А вот хрен тебе в рот, чтобы голова усатая не качалась".
    Еще в юности он вычитал в какой-то книжке психологический приемчик, который легко освоил и с успехом применял на практике. Выдержать прямой взгляд собеседника нелегко, особенно, если его цель - заставить тебя опустить глаза. Но если уставиться обоими глазами в один его зрачок, то противник сам не выдержит давления.
    Вот и Гонди, снова расправив оба уса, опустил глаза к полиэтиленовой папочке и постучал по ней длинным ногтем указательного пальца.
    "Это - секретный отчет одной из наших спецслужб. Здесь - все о ситуации в России, действия властей, прогноз взаимоотношений с Израилем, рекомендации. Это не важно - обычная болтовня. Самое главное, самое взрывоопасное находится в разделе, посвященном еврейским организациям.
    Тут - все сплетни, описание кто с кем и против кого дружит, компромат на руководителей: кто с кем спит, кто кому дал тайную ссуду, кто и где пристроил на хорошую зарплату родственника или любовницу. Бомба.
    Но у Реувена нет времени во все это вникать. Да и у меня тоже. А знать, что там происходит, не мешало бы. На кого поставить, от кого отмахнуться. У них ведь там одних главных раввинов России не один, а три. Хоть в книгу Гиннеса заноси.
     Короче - возьми, ознакомься, выдели главное. Завтра доложишь Реувену. Минут на пять, не больше. И помни - отчет секретный, даже у тебя, как у депутата, нет соответствующего допуска. Держи его при себе, он существует всего в трех экземплярах. Два находятся в спецслужбе".
    Цви взял папочку, сосредоточившись на том, чтобы рука не дрожала. Это был его шанс. До сих пор лидер не поручал ему таких деликатных заданий.
    - Можете не сомневаться, Реувен останется доволен".
    - Будет доволен он, буду доволен и я. Мне кажется, это может стать началом прекрасной дружбы".
    Гонди похлопал Цви по плечу и ушел.
    Оля поджидала его в другом конце холла. -
    Ну, поняла, как это делается? Теперь все стариканы от счастья уссутся. Готовься, начнут сейчас трезвонить."
     Цви торжествующе помахал папочкой,- "Ну-ка, пойдем в канцелярию, есть серьезный разговор".
    Гриша закрыл двери канцелярии на ключ, притянул Олю к себе и сжал рукой ее грудь.
    Ему давно хотелось трахнуть эту аппетитную девицу, но Гриша сдерживался. Как потом дальше работать? Еще возомнит о себе черт-те что, станет неуправляемой. Порой, когда Оля надевала обтягивающие крутой зад брюки, желание становилось нестерпимым. Тогда он спускался в тренажерный зал и, став на беговую дорожку, включал полную скорость.
    Но в последнее время с этим залом стало твориться что-то непонятное. Он то работал, то вдруг закрывался на несколько недель. Ткнувшись пару раз в закрытые двери, Гриша, досадуя на собственную лень, но все же с некоторым облегчением - нашелся, все таки не зависящий от него повод - перестал в него наведываться. Вот и сейчас надо было бы спуститься вниз, но, иди знай, вдруг опять окажется закрытым.
    "Провинилась ты передо мной сегодня, ох, как провинилась. А по счетам надо платить!"
    Гриша развернул Олю к себе спиной, и с силой, наклонил. Девушка уперлась руками в спинку дивана. Он опустил молнию на ее брюках, стянул их вниз и, оттянув резинку розовых трусиков, звонко щелкнул ими по ягодицам. Оля от неожиданности вздрогнула. "То ли еще будет, милая",- пробормотал Гриша.
     Он с силой подался вперед, девушка вскрикнула. Он с наслаждением смотрел, как после каждого толчка вздрагивает ее тело, крутил его из стороны в сторону, сжимал, тискал, щипал мягкие складочки на бедрах. Ее покорность, ее постанывание, ее полное признание его власти над ней были восхитительны.
    Наконец, он оторвался. Оля с минуту стояла не двигалась. Одеваясь, не поднимала глаз, полная нижняя губка была прикушена.
    "Черт, кажется, переборщил,- подумал Гриша и сказал, чуть ли не извинительно, - А ты думала, наказание, так наказание!"
    Ничего не ответив, Оля ушла в свою комнату и начала стучать на компьютере.
    - Знаешь что, пойдем, пообедаем,- примирительно сказал он.
    - Мне не хочется."
    - Идем, идем, обед в буфете парламентариев это наша работа. Себя покажем, на других посмотрим. Может, продадим кому-то из журналистов мою речугу".
    До буфета надо было добираться через два этажа, протискиваясь через толпу посетителей.
    "Конечно, такой почет им вовсе не полагается, этим ветеранам",- говорил Оле Цви. "Они, воевали, все правильно. Что было, то было. Но вовсе не за Израиль, а за Родину, за Сталина. При чем здесь Израиль? Они о нем и слыхом не слыхивали. Если уж на то пошло, то какие они, на хрен, основатели государства? С таким же успехом в эту категорию можно записать всех солдат армий союзников. И бенгальских негров и индийских сикхов и австралийских пехотинцев.
    Это мы виноваты, развратили стариканов своей лестью, чтобы за нас голосовали. Пусть спасибо скажут, что Израиль им вообще что-то платит. Воевали они за другую страну и всю жизнь на нее отпахали. А пенсии требуют здесь. Ты ж понимаешь! Но стариков этих на два мандата наберется, вот и приходиться улещать.
     Даже празднование победы над Германией перенесли, им в угоду, на 9 мая. Хотя этот день в чистом виде была придумка товарища Сталина. Настоящую капитуляцию подписали восьмого, но Сталин хотел отделиться от союзников, подчеркнув, тем самым свою роль в победе."
    Попытки разговорить Олю ни к чему не привели. Гриша обозлился. Тоже мне цаца, царевна Несмеяна. Захочу, еще раз трахну точно так же. А не даст, или будет дуться, уволю к едрене фене.
    В буфете, святая святых Кнессета, где закрывались все парламентские сделки и куда пускали только депутатов, он заплатил за себя и Олю. Почти все места были заняты, но, неожиданная удача - один столик оказался свободным. И как раз возле того, где, окруженные телохранителями, сидели премьер с министром обороны. Гриша поставил поднос. Сунулся, с достоинством пожал руки государственных мужей.
    Курица, как всегда, была резиновой и густо покрытой восточными специями. Но он посмотрел на себя со стороны - и от удовольствия махнул головой.
     Инженер-химик в Уфе, чья судьба была прописана до поминок - пятидневка на комбинате, выходные на дачке, слепленной отцом из фанеры, дранок и какого-то строительного мусора, по дешевке где-то купленного, а то и просто украденного. И как счастье, замусоренный ялтинский пляж, деревянные лежаки впритык друг к другу, а с них - полный букет запахов жарящихся курортников. И, апофеоз - купание в обоссаном море.
     А потом, опять бетонные пятиэтажки, серый, слипшийся в комки снег на улицах Уфы, от которого на ботинках остаются белые полосы соли, а брюки превращаются в заскорузлую дерюгу, обдирающую ногу даже сквозь носки. Начальник отдела в ОГТ комбината, длинный, как скука, Иван Егорович, годами напевающий - " Я так хочу, чтобы лето не кончалось"…
    А за соседним столиком - вершители судеб. Рядом шикарная, молодая девка. Хоть и куксится, а все схавает, все простит и подчинится. За огромным, во всю стену, окном буфета - Иерусалим, переливающийся на солнце белыми стенами, красной черепицей, за ним, на горизонте - голубые горы, уходящие в вечную синеву, висящую над святым городом. Немного удачи, немного сноровки и так будет всегда. Всегда!
    Размышления Цви прервал звон, заполонивший все пространство буфета. Депутатов созывали в зал заседаний. Ковырнув пару раз курицу - все равно есть невозможно, так пусть пропадает, проклятая, Цви пристроился в спину премьеру и вместе с ним вошел в зал. Хоть на втором плане, а в камеру он попал, и это уже было тоже достижением.
    Чувство телекамеры - одно из самых важных для депутата. Неважно как, неважно по какому поводу, но если ты на виду, если твоя физиономия мелькает с экрана и на газетных страницах - значит, ты существуешь!
    Его кресло в зале заседаний Кнессета было слишком удобным. Обтянутое желтой оленьей кожей, с высокой спинкой, легко откидывавшееся назад, оно, особенно, как сейчас - после обеда, вгоняло Цви в сон. В начале каденции он просиживал в зале долгие часы, но быстро потерял интерес к заседаниям парламента. На самом деле все решалось за кулисами - в депутатских комнатах, в буфете. А в зале заседаний депутаты работали на журналистов, на телекамеры.
    На свою беду он не мог, как все - произносить речи, прерывать криками с места речи других, оскорблять, картинно хвататься за голову или изображать неизбывную скорбь. Цви неплохо владел ивритом, но боялся ошибиться. Журналисты, ради которых ломалась комедия, внимательно следили за каждым словом и безжалостно ловили депутатов на малейшей неточности. Лучше уж было промолчать, чем стать посмешищем.
    Перед каждым выступлением он запирался на несколько часов вместе с Олей. Она не работала ни одного дня по своей профессии, но получила в свое время диплом режиссера музыкальной комедии.
    Цви заучивал написанные ею тексты наизусть, а потом десятки раз произносил их вслух, отрабатывая вместе с ней каждый взгляд, каждый жест, каждую паузу. Оля даже вносила в текст речи специальные значки, означавшие - "маленькая пауза", "большая пауза", "просто вскинуть глаза", "поднять голову и посмотреть в зал".
     Со временем Цви научился обходиться уже без олиных значков, а потом и без ее режиссуры. Во время выступлений уже мог импровизировать, появилась свобода не только в речи, но и в жестах.
     Раньше Оля частенько пеняла - "да не цепляйтесь вы руками за трибуну как за спасательный круг". Теперь он держался раскованно, даже несколько вальяжно - грозил пальцем, обводил рукой зал, стучал кулаком по полированной, сделанной из темно-красного дерева, трибуне.
    Но скука от сидения в зале осталась. И сделать с этим ничего было нельзя. Читать книгу - невозможно, сразу заметят. Газету - тоже. Мобильный телефон несколько скрашивал ситуацию, благодаря запрограммированным в нем играм, но и они надоели. Одно время Цви носился с идеей слушать радио через наушник, но Оля отговорила - "Цви, попадетесь в фотообъектив с этим наушником, смешают с грязью".
    Так и маялся. А потом, свыкся - в конце-то концов, он получал замечательные деньги. Это только обыватели думают, что жизнь депутата - сплошной кайф и биение баклушей. Отрабатывать шекели налогоплательщика приходится без дураков. Особенно на прениях по бюджету, которые длятся без перерыва сутками.
    Впрочем, сегодня предстояло нечто занимательное. Интерес к предстоящему заседанию Цви ощутил сразу, как только уселся в кресле. Он исходил от заполненной галерки прессы, и не только от телекамер, но даже от журналистов. Конечно, ничего, суперзначительного, но все же не каждый день президент Италии толкает речь в наших Палестинах.
    Президент оказался невысоким, плотным, седым старичком лет семидесяти. Он медленно поднялся на трибуну, вытащил из бокового кармана пиджака листы с речью, аккуратно положил их перед собой. И, не заглядывая в них, начал говорить.
     Цви взялся было за наушник синхронного перевода, предусмотрительно положенный перед каждым депутатом, но, так и не надел его. Речь президента неслась со скоростью двести слов в минуту. Кое-какие были знакомы - "коалиция", "оппозиция", "премьер-министр", "президенте". Но, несмотря на них, несмотря на то, что и без перевода было понятно, что речь идет о политике, казалось, президент читает стихи,
    В школе и в институте Гриша учил английский, и терпеть его не мог. А итальянский нравился ему всегда. Он даже купил самоучитель, но так ни разу и не открыл, хотя притащил его с собой в Израиль. Президент говорил, мелодия итальянского завораживала Гришу, как в молодости. Она напоминала ему студенческие вечеринки под записи с фестивалей в Сан Ремо, танцплощадку в горсаду, где в промежутках перед экзаменами он сбрасывал с себя напряжение.
    Сколько было надежд, какой ослепительно яркой, как римские улицы, залитые солнцем, где гуляют Софи Лорен и Марчелло Мастрояни, казалась будущая жизнь под эту музыку, сколько любви, удачи, путешествий обещала она.
     Как маняще, светло и радостно звучали итальянские слова, словно в них заключалась какая-то тайна счастливого будущего, которую еще предстояло раскрыть, и которую он, Гриша Янкелевич, непременно открыть должен был. Эти песни были его заклинанием, его неизбывной верой, его заветом и клятвой, что так, именно так и произойдет.
    А что осталось от всего этого двадцать лет спустя? Жена, с которой спишь по привычке, дети, давно не понимающие ни его душу, ни даже его языка? Депутатское кресло, добытое унижениями, предательством, потерей достоинства, собственного я?
    Да, он в политике, в большой партии. Но место его - последнее, не по номеру в партийном списке, по сути. Никто с ним не считается, никто не уважает, его мнение не интересует никого, кроме Оли. И то потому, что она за деньги, что он ей платит, обязана выпускать сообщения для прессы, тут же выбрасываемые в корзину. Его держат как приманку, на которую приваживают дурака-избирателя. И партийные боссы понимают, что он понимает и принимает свою роль.
    Его купили, как путану из массажного кабинета. За депутатскую зарплату, за выпендреж перед русскоязычными СМИ, за возможность, раздувая щеки, создавать, на благо партии, видимость, будто от него зависят какие-то государственные решения или даже он просто участвует в принятии их.
    От себя, Гриша, скрываться нечего - подержат тебя в этой роли четыре года и выбросят, как использованный гондон. А потом свистнут, и враз появится новый защитник по вызову.
    Нет, конечно, на кусок хлеба и после Кнессета хватит. Пристроят куда-нибудь, чтобы не бухтел и не позорил партию. Безработного депутата она себе позволить не может. Так и докатится твоя жизнь, и будешь опостылевшее сидение в кресле из оленьей кожи, вспоминать, как звездные часы.
     Для этого ты родился, товарищ Григорий? Гиршеле, говорила бабушка, ты должен преуспеть за всех нас. Он никогда не спрашивал, что она имела в виду. Ему казалось, что понимал. А, может быть, нет?
    Он побрел в свою канцелярию. Дверь синагоги была приоткрыта, в полумраке тускло поблескивали завитушки арон койдеша. Гриша включил свет и уселся на свое место. Книга, которую читал секретарь, все еще лежала на столе. Он раскрыл ее наугад.
    Во времена Хони Амеягеля обрушились на Эрец-Исраэль подряд три голодных года. Мольба евреев о дожде оставалась безответной. И тогда ученики рабби Хони отправились к нему с просьбой помолиться о дожде. "Заберите все очаги с дворов, чтобы ливень не разрушил их,- приказал Хони и приступил к молитве.
    Но дождя не было. Тогда Хони нарисовал, подобно пророку Хавакуку, палкой круг на земле и воскликнул - "Всевышний, я не сдвинусь с этого места, пока ты не ответишь на мою молитву!".
    Начал накрапывать дождь. Но он был слишком слаб, чтобы принести облегчение иссушенной земле.
    "Рабби, этого дождя достаточно, чтобы избавить вас от клятвы, но он бесполезен нашим полям. Не дайте народу Израиля умереть с голода!,- взмолились ученики.
    Хони поднял руки к небу и воскликнул - "Всевышний, это вовсе не тот дождь, который нужен евреям! Я хочу дождя, который наполнил бы наши цистерны и колодцы, напоил бы нашу землю!" В ответ обрушился ливень, каждая капля которого была, как бочка.
    "Рабби,- воскликнули ученики, - Этот дождь уничтожит весь мир!"
    "И это вовсе не тот дождь, о котором я просил",- вновь обратился Хони к Всевышнему,- Я хочу, чтобы это был дождь добра и благословения!"
    И тогда пошел благодатный дождь. Он шел, шел и шел. Он наполнил колодцы, пропитал землю. Вода перехлестывала из цистерн, и заливала дома, поля превратились в болота. Собаки тонули в лужах, телеги, запряженные четверкой лошадей, с трудом передвигались по дорогам.
    И тогда рабби Хони Амеягел вышел во двор и, стоя по колено в липкой грязи, выкрикнул в небо - "Царь Вселенной, Твой народ, который Ты вывел из Египта, не может снести ни слишком сурового наказания, ни слишком большого благословения. Когда Ты гневался на евреев, они не могли этого выдержать, а теперь, когда Ты изливаешь на них свое благословение, они и его не могут перенести. Да будет Твоя воля, чтобы дождь прекратился, и в мире наступило облегчение!" И тут же задул ветер, облака рассеялись, и появилось солнце".
    Григорий Исаакович Янкелевич, депутат Кнессета Цви Хумрони, захлопнул книгу, положил ее на стол.
    - Ну и что, - сказал вслух, - Что я теперь должен с этим делать?"
    С древних времен у талмудистов существовал способ узнать будущее или, по меньшей мере, получить намек на то, как поступать в сложной ситуации. Они открывали наугад ТАНАХ или том Талмуда и тыкали пальцем в первое попавшееся предложение. Цви читал, что этот способ работал, и сегодняшние ешиботники с успехом пользуются им.
    Прочитанное оставило Цви в недоумении. "Херня какая-то средневековая. Что мне, круг в зале заседаний Кнессета начертить и требовать пост министра?" Благодатный дождь Цви не страшил, он готов был подвергнуть себя испытанию всеми тяготами земных благ, которыми только мог осыпать его Всевышний.
    - Дай передышку щедрому,- пробормотал он, закрывая дверь синагоги, и остановился. Да, это было именно оно - главное содержалось в припеве. И не забудь про меня! Вот то-то и оно - не забудь. Точнее не скажешь!
    В конце коридора, где располагались комнаты комиссий Кнессета и синагога, мелькнули, скрываясь за поворотом, ведущим к залу заседаний, две знакомые женские фигуры. "Не может быть, что этим двум ципкам делать вместе? ,- удивился Цви. Но на всякий случай решил проверить, может, все-таки, причудилось, и быстро прошел до поворота.
    Как раз в этот момент в лекционном зале, где проходили заседания комиссий с особо большим числом участников, отворились двери, и толпа ветеранов просто хлынула из них. Старички были возбуждены до чрезвычайности. "Вот это человек! Какой молодец! Честь и хвала!",- слышалось со всех сторон.
    - Опять Шалаганов балует",- с завистью понял Цви.
    Шалаганов был депутатом "Крыши" - маленькой, крайне правой партии, не имевшей особого влияния и силы. Но, в отличие от Цви, он обладал редким талантом запускать в прессу утки о своих достижениях.
    На самом деле никакими успехами Шалаганов похвастаться не мог, но Цви никак не удавалось разгадать секрет его умения убедить журналистов, что практически все хорошее, что делалось в сфере помощи "русским", произошло или благодаря инициативе Шалаганова или исключительно из-за его лоббирования.
     Каждая такая утка была настолько прозрачной, настолько высосанной из пальца, что Цви был уверен - уж теперь-то пресса ухватит Шалаганова за редкие рыжие кудри и отмутузит. Но Шалаганов каждый раз выходил сухим из воды.
    Вот и сегодня он опять, небось, понаобещал невесть чего старичкам. Узнал, наверное, откуда-то, что им то ли льготы расширяют, то ли пенсию увеличивают, то ли медальку какую-то новую намереваются нацепить. И продал им, как свое, личное достижение,- подумал Цви со злостью.
    Тем временем старички заполонили весь коридор и женские фигуры, привлекшие внимание Цви, окончательно затерялись в толпе. "Ну, Шалаганов, ну очковтиратель поганый - и тут, падла, дорогу перебежал!"
    Неудавшаяся погоня взбесила и обессилила Цви. Надо было развеяться, сменить атмосферу. Синагога не помогла, оставалась только прогулка в парке.
    Он располагался довольно далеко от Кнессета, но своим дальним краем соприкасался с оградой парламента. О существовании узкой, покрытой щебнем тропинки, крутившейся по склону и приводившей прямо к воротам Кнессета, мало кто знал. В отличие от парка, где резвились целые хамулы иерусалимцев, пахуче курился жертвенный дым кебабов, играли в футбол школьники, а парочки беззастенчиво обжимались на зеленой траве, тропинка всегда была пустынна.
    Высокие сосны, густо посаженные на склоне, полностью закрывали панораму Иерусалима, уходящего вверх от дороги, вдоль которой был разбит парк. На тропинке царили сумрак и тишина. Это создавало у Цви ощущение, будто он находится не в самом центре большого города, а в середине леса. Запах мокрой хвои в редкие дождливые дни и чистый, смолистый запах разогретых солнцем деревьев летом, напоминали молодость.
     Гуляя по тропинке, хорошо думалось, кольца интриг, которые Цви приходилось чаще расплетать, чем сплетать, легко раскладывались перед ним причудливым, но понятным пасьянсом.
    Цви успел спуститься почти до конца тропинки и собирался уже повернуть назад, как услышал топот. Снизу, из парка бежал человек. Ничего странного в этом не было - отдельные представители некогда великого племени, спасавшегося рысцой от инфаркта, инсульта и ожирения, иногда встречались на тропинке. Пару раз Цви даже столкнулся с самим спикером Кнессета, во время его регулярной пробежки.
    Но на обычного бегуна этот человек вовсе не походил. Вместо кроссовок он был обут в армейские ботинки с высокой шнуровкой и тяжелыми, толстыми подметками. Обычные серые брюки, длинная, почти до колен куртка, и, вместо впитывающих пот спортивной шапочки или, хотя бы шерстяной ленты на лбу, черное кепи, в котором, по будним дням ходят иерусалимские ортодоксы.
    Собственно, и в этом ничего не было странного. Спешит человек по делам, может на заседание комиссии Кнессета опаздывает. Но что-то было в нем необычное, что-то не вписывающее в привычный облик, стандартный видовой ряд, по которому глаз скользит, не задерживаясь и память, автоматически сравнив с тысячами таких же образов, хранящимися в ней, забрасывает и его в архив. И, самое главное, от этого парня исходил явный сигнал беспокойства, озабоченности, даже тревоги.
    Цви посторонился, дав ему пробежать мимо, и когда незнакомец поравнялся с ним, Цви вдруг все понял. Куртка слишком туго облегала живот и грудь бегуна и эта неожиданная, не к месту полнота, никак не соответствовала худому лицу и спортивной фигуре. Под плащом у него пояс смертников! Он бежит к Кнессету!
     И неважно, что дальше ограды он не прорвется. Иди знай, сколько народу толпится сейчас в очереди у входа, и кто среди них. Сам факт взрыва у ворот Кнессета - это уже огромный пропагандистский успех для террористов!
    Мобильник Оли, на счастье, ответил сразу.
    - Передай немедленно командиру охраны,- закричал Цви,- к Кнессету из парка бежит палестинец-самоубийца, еще пару минут и он у центральных ворот! Я постараюсь его остановить! "
    Цви сунул телефон в карман и побежал верх по дорожке. Почти сразу же он начал задыхаться - ежедневная пачка сигарет дала о себе знать. Воздух с хрипом вырывался из его рта, но Цви не останавливался. Главное, схватить за руки, чтобы не успел нажать на кнопку. Налететь сзади, свалить на землю и держать. Все решат минуты, ребята из охраны должны, обязаны подоспеть быстро.
    А если не успею, если не получится? Тогда, уж лучше, насмерть. Остаться инвалидом - самое страшное. Может, так оно и лучше. Вспышка, никакой боли и нет больше проблем - ни политики, ни борьбы за существование. Все останется где-то там, внизу. Жаль, вот только не всех баб, кого хотел, успел перетрахать.
     Семья получит компенсацию, на жизнь хватит. А Цви Хумрони останется в истории, как первый депутат Кнессета, погибший в теракте.
     Да нет, не погибший, а своим телом остановивший врага. Благодарная память потомков обеспечена. Улица его имени в Иерусалиме, мемориальный уголок в Кнессете. Может быть, об этом и говорила когда-то бабушка?
    С трудом, оскальзываясь, он преодолел последние метры склона, гравий летел из-под ног. Цви выскочил на асфальтовую дорожку и побежал вдоль ограды Кнессета. Остался последний поворот, за которым совсем немного - и ворота, толпа посетителей. Где же террорист? Где охрана?
    Он стоял за поворотом, поправляя шнурок на ботинке. Черное кепи скрывало лицо. Готовится, гад, читает перед смертью суры из Корана! Цви налетел на самоубийцу, сшиб наземь. Распластавшись на нем, крепко схватил за запястья. Первая часть плана прошла успешно, теперь надо было дождаться охраны.
    Террорист испуганно стонал под Цви и не делал никаких усилий высвободиться. "Вот и мой лишний вес пригодился", - мелькнуло в голове и Цви еще сильней надавил животом - хоть какая-то от него, проклятого польза - на спину самоубийцы.
    А вот и топот, вот и ребята из охраны Кнессета! Еще несколько секунд, еще совсем чуть-чуть! И тогда, он уже не разорванный на куски труп, а живой, живой! И герой. Место в партийном списке обеспечено, и не просто место, теперь можно будет потягаться и за пост замминистра. А то и, глядишь…
    -Вау, - раздался на ним чей-то запыхавшийся голос,- Вау, это ж надо!" Цви поднял голову. Охранники стояли с автоматами наперевес. Один из них чуть смущенно тронул плечо Цви - "Встаньте, пожалуйста".
    Парень, по-видимому, растерялся. Цви отрицательно мотнул головой. "Да встаньте, встаньте. И отпустите его. Это же Хони, наш садовник",- с явным смешком в голосе повторил охранник.
    Журналисты никогда не обращали на Цви внимания. За два года каденции ему так и не удалось ни разу обстоятельно посидеть с кем-нибудь из них, рассказать о своей работе, поделиться планами, достижениями. В коридорах Кнессета они ловили министров, других депутатов, подсаживались к ним за столики в буфете. Хумрони их не интересовал абсолютно. Но теперь эти шакалы устроили на него охоту.
     Больше всех старался Врун - он бежал за Цви до дверей его канцелярии, тыкал в лицо магнитофон и твердил один и тот же вопрос - "Что вы чувствовали, когда бросились на садовника?"
     "Какая падла им уже все успела рассказать",- думал Цви, по пути в свою комнату, закрываясь рукой от телекамер и отрицательно крутя головой на вопросы.
    Вот так когда-то, он, сговорившись с приятелями, подкарауливал возле школы девчонок. Дождавшись, пока жертва поравняется с ними и, сомкнув круг, они забрасывали ее заранее приготовленными снежками. Девчонке только и оставалось, прикрыв лицо портфелем, убегать, а они швыряли и швыряли, пока снежки не кончались, а она, вся засыпанная снегом, начинала плакать слезами обиды и бессилия.
    Но там это были, в конечном счете, безобидные снежки, а тут, шакалы хотели не просто поиздеваться, а норовили вцепиться прямо в горло и смять, растоптать, уничтожить. Лишить его, Цви Хумрони, всякого политического будущего.
    - Когда эти гниды успели пронюхать?,- набросился он на Олю.
    - Ой, Цви, с вами нормально?,- вскинулась она, - А я так волновалась, так волновалась!" -
    Какие на хер волнения! Обосрался, как последнее дерьмо!"
    Он с размаху сел в кресло и, не отдышавшись, выплеснул в горло полстакана - бррр - виски, закурил. Телевизор в его комнате работал, по каналу Кнессета шел очередной треп в студии. Цви прислушался - говорили не о нем. "Вот и замечательно!"
    - Я пойду, сказала Оля,- мне сегодня надо пораньше. -
    Как это пораньше, на кого ж ты меня оставляешь? Один помощничек в милуим забурился, хрен выкуришь вот уже две недели, а теперь и ты? -
    Цви, мне сегодня очень надо. К тому же, заседания практически закончились, есть там еще пару тем, но это ерунда какая-то.
    Оля вся лучилась от радости. Ошибиться было невозможно, от нее исходила волна веселья, гордости, даже торжества. -
    Случилось чего, а? Сияешь, как новенький шекель. -
    Все замечательно Цви, все просто великолепно. До свидания!
    Оля наклонилась над ним но, вместо того, чтобы поцеловать, как он было решил, оттянула шлейку подтяжек и резко отпустила ее. Шлейка звонко и даже чуть болезненно шлепнула его по груди.
    - Ты что, охренела?, - вскрикнул Цви, потирая ушибленное место, но Оля уже вышла из комнаты.
    Ладно, решил, пусть побалуется немного. За сегодня ей причитается. Но если она этот тон завтра не переменит, придется поставить красавицу на место. Или раком. Игра слов так понравилась Цви, что он расхохотался вслух.
    С чего это он так перепугался? Ничего плохого не случилось. Ну, ошибся, с кем не бывает в это сумасшедшее время. Но ведь не струсил, не сбежал, наоборот. Так что, за это издеваться? Нет, он в своем праве, он даст прикурить шакалам, пусть только посмеют наехать.
    Цви оборвал сам себя. Откуда такая уверенность? Откуда ощущение своей силы? И радостно вспомнил - ну, да, конечно, папка в полиэтиленовой обертке. Секретный отчет! Завтра, завтра он все изложит лидеру, а он умеет работать с материалами и способен все красиво подытожить и сформулировать.
     И тогда, - может быть это, действительно, начало прекрасной дружбы? А у дружбы с лидером последствия неограниченные. Мало что в государстве Израиль невозможно для Реувена.
    А где же папка? Он ведь положил ее здесь, справа? Идиот, сказано ж тебе было - в трех экземплярах. В трех! Надо было в ящик стола засунуть, а не просто сверху. Вот так у тебя всегда, в этой скачке не успеваешь остановиться, подумать, оценить, где главное, в где фуфел. Папка - вот главное. В ней - будущее! Но где же она, мать ее через бедро!
    Папка нашлась под бумагами. Цви допил виски, отодвинул кресло и положил ноги на стол. Он начал читать отчет с конца, с самого интересного. Гонди, собака, как всегда, был прав. Если бы можно было бы слить эту информацию журналерам!
     Естественно, на основе взаимности. Ты мне, я - тебе. Им - пикантную информацию, без разглашения источника, а ему - парочку статей или просто упоминаний о кипучей деятельности депутата Хумрони по защите интересов репатриантов. Если бы! Но источник сразу же станет понятен, три экземпляра, всего-то на всего, три экземпляра! И тут, краем глаза, он заметил, как на экране телевизора появилась Светлана.
    Девица что-то весьма оживленно излагала ведущему, и Цви, глядя на ее быстро и беззвучно шевелящиеся губы вспоминал сегодняшнюю сцену. Вот эта теледива, пару часов назад могла бы стоять здесь, в его кабинете, на коленях. Поднятые кверху глазки, темные волосики в проборе, широко раскрытый рот.. Но о чем, все таки, эта красавица так резво вещает?
    Цви увеличил громкость. Несколько секунд он сидел оглушенный. Светлана подробно пересказывал то, что он только что прочитал в отчете. Кто с кем, кто кого, где, сколько и как.
     Перед глазами встал Гонди, подкручивающий свои тараканьи усы. Никогда он не докажет Гонди, что утечка произошло не от него. А Гонди не простит и не забудет. Потому что Светлана сейчас подставляла не Цви, а Реувена.
     Вот тебе и светлое будущее! Это был конец не только прекрасной дружбе, так и не успевшей начаться. Это был конец карьере депутата Хумрони.
    Цви зарыдал. Слезы текли по его лицу, и каждая из них была тяжела, как бочка.
    
    
    
    
    Нет, все таки прав был сервильный Илья - "искусство тем и живо на века, пятно одно, стихов одна строка меняют жизнь, настраивают душу".
    Недавно слонялся я по центральной автобусной станции в Иерусалиме, ждал автобуса и зашел от не фиг делать в русский книжный магазин. По сравнению с ценами на ивритскую литературу - здесь все просто даром. Купил за 15 сиклей полновесных - смехотворные деньги, дешевле пачки сигарет - подборку русской поэзии начала 20 века.
     Хорошо писали, дворяне, белая косточка! Обнаружил стихотворение, которое зачитал на первой же посиделке клуба. Ну, просто будто вчера, точнее, сегодня накатали, про одного из израильских лидеров.
     Но никто из наших не раскумекал, пришлось назвать фамилию. Все выпали в осадок - сила искусства, иттить их мать! Чтобы не быть голословным, приведу вышеозначенный текст полностью.
    Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
    Удивительно вкусно, искристо, остро.
    Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
    Вдохновляюсь порывно. И берусь за перо!
    Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!
    Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!
    Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
    Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!
    В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
    Я трагедию жизни претворю в грезофарс...
    Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
    Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!
    
    Мама родная, это же Шимон Перес, тютелька в тютельку! Хотите доказательств? Применяем систему анализа текста, разработанную еврейскими комментаторами - зря я, что ли, по прихоти моих папаши с мамашей отучился 10 лет в ешиве - и результат налицо! То есть - на морду, на рыло мирного процесса а ля лауреат Нобелевской премии.
    Итак. "Весь я в чем-то норвежском" - это, понятное дело, об ословском процессе.
    "Весь я в чем-то испанском" - это игрища Переса с Европой и с главой внешнего отдела Евросовета, бывшим министром иностранных дел Испании Хавьером Соланой.
    "Вдохновляюсь порывно и берусь за перо". Понятное дело, что порывно, и, к сожалению, не только за перо. Майн Готт, если бы наш герой ограничивался писанием книжек! Придумать и учудить ословский процесс можно было только в состоянии порыва, то бишь аффекта.
    "Стрекот аэропланов. Беги автомобилей" и пр. - то, что Перес большой любитель мотаться по белу свету, вне зависимости от занимаемой должности - буде министром иностранных дел, буде регионального развития, а то и просто в качестве рядового хака - факт, не требующий доказательств. По части поездок с ним никто из израильских политиков и рядом не стоял.
    "Кто-то здесь зацелован". Кто-то? Шимон Перес собственной персоной обласкан и облизан до стирания той самой извилины прогрессивным человечеством вообще и арабами в частности. Даже Нобеля отхватил и реализовал давнюю мечту израильских левых об утирании носа клятому Бегину.
    "Там кого-то побили". Как это - кого-то? Нас, нас, простых людей, превращенных в жертвы мира и интифады.
    "Ананасы в шампанском - это пульс вечеров". А чем же еще потчуют на дипломатических раутах, приемах и пр. тусовках на шару?
    "В группе девушек нервных" - женщины в черном и прочие визгливые "шаломахшавницы".
    "В остром обществе дамском". Шула Алони, Яэль Даян, другие наши сторонницы ословизма, которым палец в рот не клади, язычки у них такие острые да резкие, что ой-ей-ей...
    "Я трагедию жизни претворю в грезофарс". В новый Ближний Восток.
    "Из Москвы в Нагасаки" - Осло-Вашингтон-Каир-Амман. Далее - везде. А некоторые говорят, что это явный намек на кампанию запугивания израильского населения, развернутую ословцами. Мол, альтернатива уступкам и отступлению - это уничтожение Израиля, то бишь - новая Катастрофа, сравнимая с ядерной по тяжести последствий.
    "На Марс". Именно там, наверное, и будет находиться Израиль, если будет и дальше в чем-то норвежском.
    Не могу без неложной скромности отметить, что мой политико-литературный анализ по рецептам РАШИ был оценен по достоинству уважаемыми соклубниками и отмечен стаканом доброго виски.
    "Что там, на Белград, - присовокупил Лёха, - на Марс его, родимого, надо отправить побыстрей, на Марс!"
    Стихи эти Северянин написал в 1915 году, когда будущий лауреат и миротворец на свете не появился. А ведь как точно попал, а? Сила искусства, это точно - на века, как ни крути...
    Кстати, о самом миротворце. Имел я сомнительное счастье наблюдать в упор, как он с треском проиграл очередную предвыборную кампанию - на пост президента страны. Ну, про то, как Перес шуровал по всем фракциям Кнессета и лично уговаривал отдать ему свои голоса, рассказывать нет смысла - это всем известно и ничего особо занимательного тут нет. Но зато мне довелось находиться нос к носу с несостоявшимся президентом, когда он проиграл первый тур этих самых президентских выборов в Кнессете.
     Дело было, как всегда - Перес абсолютно лидировал по всем опросам, оставляя где-то там, за рейтинговым горизонтом другого претендента - Моше Кацава. Собственно, Кацава никто всерьез и не воспринимал, а пресса наша объективная его в упор не видела. Хотя виртуозы пера очень даже хорошо понимали подлинный расклад и промеж собой судили да рядили, что, мол, левый лагерь зря поставил на эту битую уже сто раз лошадку. Это я собственными ушами слышал.
    Даже Амнон Рабинович, великий инквизитор израильской масс-медиа, в голос прямо-таки кричал в буфете Кнессета - "Люди добрые, гевалт, да когда ж такое было, чтобы Перес что-нибудь выиграл!".
    В буфете, виртуоз, кричал, а как на экране оказывался, так сразу начинал велеречиво рассуждать, что, мол, депутаты Кнессета, при всей их приверженности к определенной идеологии, не смогут не учесть, что политический опыт Переса и тот агромаднейший авторитет, который он имеет у всего прогрессивного человечества, ну просто-таки не идут ни в какое сравнение с аналогичными показателями серенького ликудника Кацава.
     Короче, оказался я возле Переса и своими глазами видел, как он держал удар. А ударчик был не слабенький, за пять минут до голосования все расчеты показывали, что у него есть, как минимум, 63, а то и больше, голосов, то есть он без пяти минут его высокопревосходительство президент государства Израиль. И вдруг, трах-тиби-дох! - результат голосования фифти-фифти, то бишь, 60 на 60 и объявляют второй тур.
     Перес в этот момент находился в зале заседаний Кнессета, возле кабинок для специалистов, в одной из которых сидел я. Объявление результатов он встретил, засунув руки в карманы и вальяжно так себе посвистывая. И тут, на тебе, получи, сионист, гранату - фифти-фифти.
     Признаюсь, не люблю я ни Переса, ни весь его голубиный лагерь, который так успел страну уделать, что ее десятилетиями отмывать придется. Но в тот момент старика стало жалко.
    У него, бедняги, все мускулы напряглись, спина выгнулась, головка запрокинулась назад. Потом, правда, головушка на место все же вернулась, но тут Перес окаменел. Я это выражение много раз в книжках читал и думал, что это красивая, но затасканная метафора. Но то, что я видел собственными глазами, никак иначе определить было невозможно.
     На несколько минут Перес превратился в собственную статую. Он не мог сдвинуться с места, не мог говорить, и только слезы текли по лицу. Далия Швыцик, его выкормыш, спасла старика от позора и развернула его прямо ко мне, нос в нос, но зато - спиной к залу. То бишь, к теле-и фотокамерам, а то бы так они и запечатлели этот бурный слезевой поток.
     Только через несколько минут Перес очухался и спросил почти не сгибающимися губами у Азми Швары, известного жидомора, который тоже бросился его утешать: - "Ты можешь мне объяснить, что произошло?". Швара начал было толковать, что в последнюю минуту несколько арабов перебежали в лагерь Кацава, но Перес ничего не был в состоянии ни воспринять, ни понять.
    Его отволокли в канцелярию спикера Кнессета, где он и получил горестную весть о проигрыше вчистую во втором туре. У старика случился сердечный приступ, ему даже "скорую" вызвали.
    И я себе подумал: ну, вот зачем, зачем ему все это нужно? Возраст - более чем золотой, внуки-правнуки, жена, опять же, дома одна-одинешенька старость коротает. Вернулся бы к ней, хоть под конец жизни зажили бы вдвоем, по-людски, без политики этой поганой. Не пора ли прекратить "в группе девушек нервных" искать себе приключений на одно место?
    Подумал я, покручинился мал-мал, да и наступил на горло собственной жалости. Ведь, в конце концов, никто его не тянет на старости лет во все эти игрища играть. Чего, казалось бы, милее да, кстати, доходней - сидел бы себе дома и мемуары кропал, благо, действительно, есть ему о чем.
     Но нет, весь он в чем-то норвежском, куда-то его несет... Ну, так и получи, распишись и не плачь. Если уж так тебе хочется во всем этом участвовать, то порой ты зацелован, а порой тебя побили. Селяви, такова политическая жизнь...
     Не могу не отметить, что несгибаемый лауреат нобелевской премии мира очень быстро очухался и возобновил свои попытки превратить Израиль в грезофарс. И остатки моей жалости к нему, человеческой, животной жалости улетучились, будто и не было ее вовсе.
    А осталось то, что и должен чувствовать человек, чьи мозги не загажены голубиным пометом, по отношению к архитектору ословского процесса...
    
    
    
    О том, что тренажерный зал Кнессета ограбили, первым узнал Аркадий Гомельский, приходящий тренер.
     Новый спикер Кнессета, моложавый Ицхак Врук, ежедневно, в любую погоду, пробегавший по 10 километров, взял Аркадия на работу по двум причинам - чтобы увеличить часы функционирования тренажерного зала и, кроме того, чтобы Аркадий, бывший массажист одной из ведущих баскетбольных команд Израиля, оказывал, в случае необходимости, помощь народным избранникам, буде они, перенапрягшись, растянут мышцы, не привыкшие к физическим нагрузкам.
     В тот злополучный день Аркадий, как всегда, явился к девяти утра, чтобы открыть зал, но, едва оказавшись в коридоре этажа минус три, в конце которого зал располагался, почувствовал - что-то не так. У этого непонятного чувства не было абсолютно никаких оснований, и все же оно почему-то не отпускало все время, пока Аркадий вышагивал по длинному коридору.
     Но когда он увидел, что дверь зала приоткрыта, под ложечкой вдруг обнаружился щекочущий холодок. Если бы Толик, сменщик Аркадия, пришел не в свое время, он, не стесняясь, открыл бы двери настежь, как это и делалось всегда в часы работы.
    Но сейчас крашеная белой масляной краской, стальная, полуметровой толщины дверь в бомбоубежище была лишь чуть приоткрыта. "Что-то тут не так", - подумал Аркадий и побежал. Когда до двери оставалось несколько метров, Аркадий остановился - в щели было темно!
    Толик не мог войти и не зажечь свет, значит - там был кто-то чужой. Был, или, может быть, все еще есть?! Но кто? Ключи от тренажерного зала имелись только у охраны Кнессета, весь ее состав Аркадий знал лично - молодые ребята в перерывах между дежурствами активно поддерживали спортивную форму. Сомнительно, чтобы кто-нибудь из них самовольно, воспользовавшись запасными ключами, открыл зал, да еще и не известил бы тренера.
    Аркадий приоткрыл дверь и крикнул в темноту: "Есть тут кто-нибудь?" Ответа не последовало. Аркадий осторожно переступил высокий порог, уперся вытянутой рукой в стену и нашарил выключатель.
     В свете лампы он увидел собственное отражение в зеркалах, на противоположной стене. Зрелище было еще то - физиономия красная, испуганная, поза - на раскоряку, одна рука у стены, вторая выставлена вперед, для защиты. Оторвавшись от собственного изображения, Аркадий присвистнул - зал был пуст.
     Кто-то вынес все до единого тренажеры, от них остались только пролежни в ковровом покрытии пола. Забрали даже телевизор на телескопической штанге, поворачивающийся в сторону беговых дорожек, чтобы уважаемые парламентарии могли даже во время тренировки следить за событиями. Зал был пуст, как квартира репатрианта в день отъезда из СНГ.
    "Ёкалэмэнэ!, - воскликнул Аркадий, - Прощай, работа!" А работенка в Кнессете действительно была клёвой. Первоначальный энтузиазм хаков от тренажерного зала быстро улетучился; походив пару раз и, главное, получив ящик для одежды, на котором красовалась их фамилия, депутаты, озабоченные судьбами нации, почти не появлялись в зале.
    Лишь один, Нахум Такум, попавший в Кнессет от религиозной партии случайно, после внезапной смерти лидера партии, ежедневно проводил на дорожке по два часа и, обливаясь потом, приговаривал: "Не знаю, как там, наверху, но здесь - я первый!"
     Такум, похоже, чувствовал, что его парламентская карьера долго не протянет - и оказался пророчески прав. В прессу выплыли его махинации с земельными участками, и Такум на ближайших выборах ушел из политики. Журналисты сильно сокрушались по этому поводу, они любили Такума - хоть и религиозного, да левого.
     Но, к счастью для Аркадия, таких фанатов тренировок, как Такум, было немного - разве, что Штейн, бывший министр абсорбции, ревностно потевший на беговой дорожке в перерывах между заседаниями Кнессета, которые он вел в качестве вице-спикера.
    Так что работенка была не пыльная - сиди, приглядывай за редкими посетителями, читай газетку, а если и вовсе никого нет - переключай телевизор на один из российских телеканалов. Лишь иногда приходилось делать массаж самому Вруку, но спикер тоже почти не показывался в зале. Он справедливо предпочитал накручивать свои ежедневные десять километров в парке вокруг Кнессета, а не в душном бомбоубежище.
    Лишь когда наступала зима и лужи вокруг Кнессета покрывались тоненькой корочкой льда, к Аркадию частенько приползали законодатели, жалуясь на продутые злым иерусалимским ветром спины, боли в пояснице и прочие сезонные болячки. Аркадий легко избавлял от этих хворей - по сравнению с проблемами искалеченных баскетбольных звезд, прострелы в пояснице, снимавшиеся за один сеанс усиленного массажа с использованием китайских бальзамов и масел, были "детским криком на лужайке".
     Платил Врук почасово и неплохо, но, самое главное, после года работы у Аркадия появилась надежда, что ему, может быть, удастся зацепиться и попасть в штат сотрудников Кнессета. Это стало бы его самым большим достижением в Израиле.
    Угодив в штат Кнессета, вылететь из него было практически невозможно, разве что попавшись на воровстве или вляпавшись в какой-нибудь сексуальный переплет. Места в штате освобождались только по одной причине - выходе старичков на пенсию. Поэтому спрос на эти золотые должности был огромен и "русских" на них не очень-то и брали.
    Пока, наконец, желая соответствовать велению времени, приняли двух "эфиопов" и одного Толика. "Эфиопов" старались задействовать в основном в зале пленарных заседаний, из которого шла прямая телетрансляция. Вид чернокожего сотрудника Кнессета, раскладывающего бумаги по депутатским столам или даже просто стоящего в проходе, должен был воочию продемонстрировать вклад парламента и его спикера в дело абсорбции эфиопской алии.
    Аркадия взяли на подсмену Толику. Сперва, как пообещали, на почасовую оплату, с перспективой - в штат. Перспектива открывалась, действительно, ослепительная - гарантированное рабочее место и твердый заработок на десятилетия вперед.
    За годы абсорбции Аркадий намыкался вдосталь, хотя, вроде бы, его совковый стаж и опыт массажиста баскетбольной сборной Латвийской ССР позволяли надеяться на быстрое устройство. Но пока ему удалось попасть на собеседование в один из баскетбольных "ха-Поэлей", прошли годы халтур на дому, случайных приработков в массажных кабинетах, владельцы которых вовсю пользовались его умением, а платили гроши. В "ха-Поэль" его устроил один из клиентов, оказавшийся знакомым хозяина клуба. Но и там Аркадий долго не задержался - подвела неспособность к языкам.
     Даже иврит у него шел с трудом, а вот английского не было совсем. Израильские игроки относились к Аркадию хорошо, входя в положение нового репатрианта, и как-то изъяснялись с ним жестами - мол, тут болит, там тянет. А вот иностранные легионеры, в основном американцы, были капризны, придирчивы и никаких скидок не делали.
    В конце концов они категорически потребовали от руководства уволить массажиста, который не мог в точности понять, где и как нужно ублажать их драгоценнейшие, воистину на вес золота, мышцы. Опять началось мыканье по случайным приработкам, пока на каком-то дне рождения он не познакомился с Толиком. Тяготившийся бесконечным сидением в подвале Толик привел Аркадия к секретарю Кнессета и расхвалил его талант массажиста.
    Разглядывая пустой зал, Аркадий почувствовал в груди острую пустоту - перспектива устроенной жизни в собственной квартире, уже присмотренной в одном из недорогих районов Иерусалима, исчезла, от нее остались лишь болезненные пролежни. Аркадий обошел зал, заглянул за занавеску, скрывавшую баки с водой, вышел в коридор.
     Непонятно зачем, приоткрыл соседнюю дверь, ведущую в комнату комиссии по статусу женщин. Включил свет, посмотрел на три фотографии, висевшие на стене, подробно отображавшие процесс облачения мужчины в женское платье.
     Еще совсем недавно эти фотографии вызывали у него презрительный смех, хотя, по мнению председателя комиссии (покровительствовавшей представителям нетрадиционной сексуальной ориентации), они демонстрировали превосходство слабого пола.
    Теперь он лишь горько усмехнулся - скорей всего, никогда он больше не увидит ни этой комнаты, ни этих фотографий и вообще, здания Кнессета. Кто-то ж должен будет ответить за кражу оборудования. А в том, что это кража Аркадий не сомневался.
    "Я ваш русский юмор не понимаю, - отмахнулся секретарь Кнессета Ури от Аркадия, сбивчиво сообщившего страшное известие, - Ты что, не знаешь, какая у нас тут проблема образовалась, не мешай". Аркадий, не читавший ивритские газеты, ничего о проблеме не знал, но понятливо кивнул и направился к выходу. Уже за дверями он услышал окрик секретаря, с опозданием сообразившего, что приходящий олимовский тренер не посмел бы шутить с ним такие шутки.
    Вруку, находившемуся на пробежке, послали срочное сообщение на пейджер и через десять минут спикер, не переодевшись, потный и разгоряченный, взирал на разор и запустение того, что еще вчера было его гордостью.
    "Главное - полная тайна, - приказал Врук, - Никому ни слова, в первую очередь этим шакалам с третьего этажа. Объявим, что ты заболел, Анатолия отправим в отпуск. Пусть летит за границу, желательно туда, где нет приема у мобильных телефонов. Он, кажется, из Айзербаджана, вот пусть и проведет недельку на родине".
    Секретариат Кнессета задействовал свои дипломатические связи и уже вечером Толик вместе с супругой сидели в самолете, направлявшемся в Баку.
    На двери тренажерного зала повесили объявление "Закрыт в связи с болезнью тренера" и, в ответ на расспросы секретарь лишь сокрушенно разводил руками. "Все мы люди, имеем право поболеть". Просьбы открыть зал, он отвергал решительно и бескомпромиссно - "Без присутствия тренера не имею права".
    Забегая несколько вперед, следует рассказать, что Аркадия все же уволили из Кнессета. Врук, не желая иметь под боком у журналистов нежелательного свидетеля, который мог бы проболтаться - по злому умыслу или случайно - решил убрать его от греха подальше. Чтобы Аркадий молчал, он устроил его на приличное место - массажистом в одной из дорогих иерусалимских гостиниц.
    Аркадий открыл собственное дело и стал очень популярен среди высшего света израильской столицы. Его искусство избавлять от болей, оживлять атрофировавшиеся мышцы и поднимать с постели чуть ли не полумертвых было оценено по достоинству.
     Жизнь Аркадия устроилась, подводя в конце месяца финансовый баланс, он с гордостью смотрит на пятизначные цифры, но все же порой под ложечкой нет да нет, а проскальзывает тот самый щемящий холодок. Ведь все эти большие заработки временны, а место в Кнессете было бы постоянным, на всю оставшуюся жизнь.
    Перспектива вновь очутиться безработным туманит его сознание, перед глазами встает пустой зал, пролежни на полу от тренажеров и собственная, обезображенная ужасом, физиономия в зеркале. Аркадий вздрагивает всем телом и утирает выступивший пот. Этого состояния он стыдится и никогда не рассказывает о нем никому.
     Как бы удачен не был месяц, Аркадий с тревогой ждет его окончания и дня подведения баланса, надеясь, что уж в этот-то раз проклятая блажь отпустит. Ждет, порой смахивая со щек внезапно набежавшие, непрошеные слезы.
    
    
    
    Трюк Врука удался - никто ни о чем не догадался, никому и в голову не могло прийти, что кто-то способен быстро и незаметно уволочь полтора десятка тяжелых и громоздких тренажеров. Впрочем, чрезвычайная комиссия, назначенная Вруком, в которую входили он сам, секретарь и начальник службы безопасности Кнессета, все же успела кое-что обнаружить.
    Сотрудники "русской" партии "Крыша", парламентская фракция которой располагалась на том же минус третьем этаже, что и тренажерный кабинет, признались, что около полуночи слышали в коридоре странный шум. "Крыша" была единственной партией, чья фракция квартировалась в столь удаленном месте, помещения всех остальных фракций размещались на самом верхнем, пятом этаже здания Кнессета.
     В свое время координатор фракции Арчибальд выбрал столь странное месторасположение по одной простой причине - обнаружить фракцию случайным посетителям было практически невозможно. Они и не обнаруживали, поэтому не появлялись и не терзали сотрудников бесконечными невыполнимыми просьбами о предоставлении социального жилья, социальной и финансовой поддержки, а также помощи нееврейским родственникам, приехавшим нелегально, которых собирались выслать из Израиля.
    Этими глупостями "Крыша" предоставила заниматься "Фундаменту Израиля", справедливо предположив, что никакой славы на помощи сирым и убогим не наживешь. Поэтому "Крыша" сосредоточилась на глобальных проблемах страны, предлагая пусть демагогические, но зато самые жесткие и смелые решения.
    Совковому электорату они страшно нравились и дела у "Крыши", в отличие от "Фундамента", шли как нельзя лучше. До тех пор, пока тот самый совковый электорат, который они пытались приручить столь разными методами, плюнул им всем в лицо на очередных выборах и отправил прозябать на задних скамьях Кнессета.
    По словам пресс-секретаря "Крыши" Лёхи, сотрудники фракции следили по телевизору за перипетиями скандала, разразившегося в тот момент в зале пленарных заседаний. Тем не менее, Лёха, привлеченный странным шумом, все же выглянул в коридор. По его версии (для понимающих Лёха сформулировал ее так: "я в этом не участвовал, я просто пиво пил"), он увидел двух человек, тащивших тренажер, но поскольку был уверен, что это рабочие Кнессета, то даже не попытался разглядеть их лица.
     Версия Лёхи была несколько приукрашена. Скандал по телевизору он и парламентские помощники Дуду и Соня, действительно наблюдали. Более того, он им настолько понравился, что, достав из холодильника бутылку водки, они распили ее под торжествующие тосты "Чтоб вы, пидоры, все сдохли!".
     К моменту появления Лёхи в коридоре бутылка была уже пуста, но трезвость мысли и остроту зрения Лёха не утратил и на вопрос Дуду "Ну, и хрена там, в коридоре?", - дал четкий ответ, который мог бы сильно помочь следствию и затруднить дальнейшую жизнь пресс-секретаря: "Да прут, похоже, что-то из тренажерного зала".
     - Ну и хрен с ним", - философски заметил Дуду.
    А Соня, подумав, добавила: "Вот когда я работала помощником депутата думы ленинского района Санкт-Петербурга, у нас спикер упёр целый магазин спортинвентаря".
     - Ну, и?", - поинтересовался Лёха, вытряхивая капли из бутылки в пластиковый стакан.
    - Пропил", - лаконично ответила Соня.
     - Правильный человек, - восхитился Лёха, - Я б такого в нашу партию мигом оформил!"
    При слове "партия" из дальнего угла комнаты послышалось мычание. Та