5. ВСТРЕЧА В ГЕНШТАБЕ
    Всего лишь за два года до предстоящих парламентских выборов в Рабочей партии решили наконец заняться работой с русскоязычной прессой. По-видимому, все еще играли роль старые установки — я уже упоминал в начале своих записок, что за два года до предыдущих выборов пресс-атташе парламентской фракции Авода в Кнессете взял на работу Марину Тименчик, организовавшую первые интервью в русскоязычной прессе с Рабином и Пересом. На этот раз возможности у правящей партии были намного большие, и в правительственном пресс-бюро учредили специальную должность координатора по работе с русскоязычной прессой. В конце лета 1994 года ее занял известный писатель Давид Маркиш, сразу же приступивший к активной деятельности. Маркиш находился на этом посту до июня 1996 года и был уволен после победы Нетаниягу. Тем не менее за столь небольшой срок он успел сделать многое — организовал серию встреч почти со всеми министрами и добился регулярного включения русскоязычных журналистов в состав группы сопровождения главы правительства во время его зарубежных поездок. Но, по-моему, самая главная заслуга Маркиша состоит в том, что ему удалось за эти годы внедрить в сознание политического истеблишмента привычку считать русскоязычную прессу неотъемлемой частью израильской, убедить власти предержащие, что к ее мнению стоит прислушиваться. Роль, отведенная Маркишу руководством Рабочей партии, была чисто комиссарской, но, к чести его будет сказано, он никогда не вел себя как комиссар. Конечно, Маркиш старался добиться поставленных перед ним целей, но делал это ненавязчиво, тонко и умно.
    Первым делом Маркиш пригласил редакторов русскоязычных изданий на разговор с Ури Дроми — главой правительственного пресс-бюро. Это был настолько необычный шаг, что на встречу, состоявшуюся в здании тель-авивского дома журналистов «Бейт-Соколов», пришли всего двое — редактор газеты «Новости недели» Эфраим Ганор и я. И все же разговор получился: мы, не сговариваясь заранее, вдвоем атаковали Дроми и высказали ему ряд претензий. В основном они сводились к тому, что до сих пор правительство совершенно игнорировало существование десятков изданий на русском языке, читателями которых являлись сотни тысяч новых граждан страны. Журналистов этих изданий не приглашали на правительственные брифинги, редакции не получали пресс-релизов. За несколько дней до встречи с Ури Дроми в генштабе ЦАХАЛа состоялся однодневный семинар, посвященный подписанию договора Осло-1. На него пригласили пятьдесят израильских журналистов — и ни одного русскоязычного. «Я не требую полетов с премьером за океан на церемонию подписания договора, — сказал я Дроми, — но почему нас не позвали даже в генштаб, расположенный в сотне метров от «Бейт-Соколов»? Почему бы вам не организовать регулярные встречи с министрами, с главой правительства, как это принято у ивритской прессы? Ведь, в конце концов, именно голоса репатриантов решили судьбу выборов 1992 года в пользу Рабина. Без сомнения, они сыграют решающую роль и на выборах 1996 года». Ганор полностью поддержал мои претензии. Ури Дроми внимательно слушал и что-то записывал в блокнот.
    Я не склонен преувеличивать значение той беседы — решение о расширении работы с «русскими» было уже принято руководством Рабочей партии, но, несомненно, наши вполне конкретные требования сыграли свою роль. Результат не замедлил сказаться: встречи с министрами стали регулярными, не проходило и месяца, чтобы нас не приглашали на обед с очередным членом правительственного кабинета, был организован двухдневный семинар для русскоязычных журналистов, на котором выступили Йоси Бейлин и Йоси Гиноссар, русскоязычная пресса была широко представлена и на церемонии подписания мирного договора с Иорданией в Акабе, состоявшейся спустя полтора месяца после разговора с Дроми.
    А в конце августа Маркиш пригласил журналистов на встречу с премьер-министром. Это была первая пресс-конференция главы израильского правительства, устроенная специально для репатриантской прессы. Семь журналистов, попавших в святая святых генштаба — кабинет министра обороны, вначале чувствовали себя неловко. Рабин, сразу же уловивший наше смущение, постарался его рассеять. Пожав всем руки, он пригласил за небольшой круглый стол, расположенный в углу кабинета, и, чтобы еще больше растопить лед, вытащил из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет «Кент» и спросил: «Никто не будет возражать, если я закурю?» Никто, естественно, не возражал, все тоже достали сигареты и дружно задымили.
    Рабин начал разговор с длинного вступления, в котором подчеркнул положительное влияние, уже оказанное на Израиль «русской алией». Меня удивило, что премьер, не пользуясь шпаргалками (хотя перед ним лежали несколько листов с цифрами), по памяти приводил массу статистических данных, касавшихся алии. Характеризуя процесс абсорбции, он оперировал десятками цифр: какие суммы выделены министерству абсорбции, каков процент трудоустроенных репатриантов, сколько из них уже работают по специальности. «Я вовсе не намерен делать вид, что проблемы не существуют, — сказал Рабин, — но невозможно сразу преодолеть все трудности. Абсорбция — это тяжелый процесс, занимающий много времени. Я родился в Израиле, мне не пришлось пережить трудностей адаптации. Хотя могу привести пример из собственной жизни. Я женился в двадцать шесть лет, и первые четыре года мы с Леей прожили у ее родителей. У нас была одна комната, в которой родилась наша старшая дочь. И я, честно скажу, не видел в этом большой трагедии, хотя имел к тому времени звание полковника и возглавлял оперативный отдел генштаба. Только через четыре года мы сумели взять ссуду и приобрели собственную квартиру». Рассказывая эту историю, Рабин, по-видимому, намеревался продемонстрировать репатриантам, что он в состоянии понять их проблемы, но, думается, добился ровно противоположного эффекта. Вместо конкретных обещаний о строительстве хостелей для одиночек и пенсионеров, выделении государственных квартир для социально неблагополучных и малоимущих семей, премьер вспомнил молодость, и недовольные тяжелыми жилищными условиями репатрианты восприняли эти воспоминания как очередную назидательную притчу из столь ненавидимой ими серии «мы терпели — и вам придется».
    Не пообещав ничего конкретного, Рабин вместе с тем отрицательно отнесся к идее создания «русской» партии, на которую начинало возлагать надежды все большее и большее число репатриантов. «Я думаю, будет плохо, если политическая структура Израиля начнет строиться в зависимости от происхождения. Я очень надеюсь, что политические партии впредь будут создаваться не по принципу принадлежности их избирателей к той или иной стране исхода, а в зависимости от отношения к вопросам войны и мира, экономики, культуры. Если все же такое произойдет, это может усилить раскол в народе», — подчеркнул Рабин, надеясь тем самым дать некий аргумент противникам этнических партий. Впрочем, он тут же все испортил ответом на следующий вопрос. «Когда же министром абсорбции станет выходец из бывшего СССР, прошедший все этапы вживания в израильское общество и понимающий ментальность репатриантов?» — спросил премьера один из журналистов. «Израиль — демократическое государство. В нем министры назначаются совсем не так, как в странах, где отсутствуют свободные выборы. Кандидатов на посты министров предлагают партии, входящие в правительственную коалицию. Поэтому вопрос назначения министров зависит скорей не от премьера, а от степени продвижения репатриантов в израильских партиях». В таком пассаже сторонники «русской» партии могли найти только еще один, дополнительный, довод в пользу необходимости ее создания.
    Рабин, хотя и подготовился к разговору, был невнимателен, его мысли явно витали далеко от проблем абсорбции. На первой встрече с русскоязычной прессой он не сумел добиться поставленной ее организаторами цели — репатрианты не услышали от главы правительства того, чего ожидали. Встреча оказалась неудачной, и винить в этом можно было только самого Рабина — уж слишком он был углублен в проблемы мирного процесса, слишком плохо ориентировался в проблемах и чаяниях «русской улицы». Совсем не историй о жизни с Леей в одной комнатке ждали от него те, кто два года назад в надежде на быстрое решение своих проблем проголосовал за Рабочую партию и, не смущаясь, в чисто советской манере, называл ее лидера «папа Рабин».
    Впрочем, именно в тот день, возможно, был и еще один, менее глобальный, повод для рассеянности Рабина. Выйдя из здания генштаба, я увидел десяток израильских журналистов и операторов обоих телеканалов, устанавливавших на треногах свою аппаратуру, — готовилась пресс-конференция. На ней, спустя полчаса, Рабин объявил о введении налога на доходы с биржевых операций и произнес фразу, в значительной степени способствовавшую подрыву его авторитета среди израильтян. На вопрос экономического обозревателя одной из крупнейших газет, почему он изменяет своему неоднократно повторенному обещанию такого налога не вводить, Рабин ответил: «В вопросах экономики премьер-министр не всегда обязан говорить правду».