40. КОЛЬ ХА-КАВОД, НАТАН
    Кстати, самая резкая стычка между Щаранским и главой его штаба пропаганды Бронфманом произошла как раз по поводу лозунга «МВД под ШАС-контроль — нет! МВД — под НАШ контроль!» Впоследствии, всего лишь два месяца спустя, эту стычку Бронфман попытался использовать в качестве оправдания своему выходу из Исраэль ба-алия и основанию карликовой партии, название которой нет смысла приводить, поскольку с момента создания этого образования оно уже менялось раза три или четыре и, возможно, изменится еще не раз — в соответствии с нуждами «текущего момента» Романа Бронфмана. Столкновение случилось после первой же трансляции телевизионного ролика ИБА, когда после полуночи Щаранский приехал в студию JCS, где готовились ролики. Здесь его ожидали Моти Морель — имиджмейкер партии, члены его команды, Бронфман и я, несказанно удивленный интерпретации, которую получил в предвыборном ролике лозунг «МВД — под наш контроль».
    К этому лозунгу я имел непосредственное отношение, поскольку сформулировал его на русском языке. Проведенные Исраэль ба-алия опросы общественного мнения показали, что одной из самых болезненных и унизительных проблем для репатриантов из СССР — СНГ являлось отношение к ним сотрудников министерства внутренних дел. Поэтому было решено поставить эту проблему во главу кампании и добиться тем самым достижения сразу двух целей: поднять проблему, близкую и понятную избирателю, и одновременно, задев ШАС, нанести удар по конкурентам из НДИ. Моти Морель (не знающий ни слова по-русски) сформулировал лозунг «Мисрад ха-пним — ле ядейну». Моти использовал знаменитую фразу Мота Гура, облетевшую весь мир в Шестидневную войну, когда во время штурма восточной части Иерусалима полковник десантников Гур сообщил по радио: «Хар ха-Байт — бэ ядейну!» — «Храмовая гора — в наших руках!». Копирайтеры, работавшие с ИБА, сделали дословный перевод лозунга Мореля: «МВД — в наши руки!». По-русски это совершенно не звучало, и я сразу предложил другой вариант, тут же принятый всеми: «МВД — под наш контроль».
    Но этот лозунг от того, который прозвучал в партийном ролике, отделяла, что называется, дистанция огромного размера. «Нет, наш контроль!» походил скорей на призыв к нетерпимости и активной борьбе с ШАС. Графическое решение только подтверждало такую направленность лозунга — слово НАШ попросту выталкивало с экрана слово ШАС. Несмотря на то, что я был руководителем партийной пресс-службы и участвовал во всех совещаниях штаба пропаганды, меня, как и всех остальных членов этого штаба, не поставили в известность о подготавливаемом лозунге. С полного одобрения Бронфмана его «сварили» втихомолку и выпустили на экран чисто партизанским методом, ни с кем не согласовав.
    Но, как оказалось, не только меня «забыли» предупредить — Щаранский, просмотрев на студии ролик, развел руками и сказал: «То, что вы здесь рекламируете, — это не моя партия, с этим я не могу солидаризоваться!» «Но почему? — возразил Бронфман. — По-моему, это очень удачный лозунг, и первые отзывы израильской прессы подтверждают мое мнение». «Потому что от этого лозунга веет ненавистью», — отрезал Щаранский. «Но ведь вся израильская политика построена на ненависти! — воскликнул Бронфман. — И нам остается только играть по ее правилам». «А я не хочу играть по таким правилам, — ответил Щаранский. — Я никогда в своей жизни не играл по правилам ненависти и сейчас не намерен. Не для того я пошел в политику, чтобы настраивать одну часть народа против другой. Куда мы выталкиваем ШАС — в море, что ли?» «Но это — козырная карта, — не унимался Бронфман,— с ее помощью мы получим много мандатов!» «А я не хочу такой ценой заработать эти мандаты, — сказал Щаранский. — Даже если получим на два-три больше, то после выборов мы не сумеем говорить с половиной народа!» «Но ведь мы должны привести репатриантов к абсорбции именно в одной из частей народа», — возразил Бронфман. «Почему? — удивился Щаранский. — Наоборот, мы как раз и не должны ничего регламентировать, навязывать, где, кому и как абсорбироваться. Пусть правые абсорбируются среди правых, левые — среди левых, светские — среди светских, а религиозные — среди религиозных. В этом и заключается наша задача, к этому мы и должны привести репатриантов».
    Но Бронфман настаивал, спор все длился и длился, атмосфера накалилась. Дело кончилось тем, что Щаранский встал и сказал: «Я создал эту партию, я достал деньги на избирательную кампанию, поэтому я приказываю изменить этот лозунг!» И вышел из комнаты. На несколько секунд в комнате воцарилась мертвая тишина, все замерли. «Ну, точь-в-точь как по Гоголю — немая сцена», —подумал я. Удивление присутствовавших было тем более велико, что для Щаранского подобный приказной тон был из ряда вон выходящим. Вопреки имиджу диктатора, который пытались приклеить ему недруги, Щаранский никогда не вел себя как диктатор и всегда прислушивался к мнению окружающих. Меня, помнится, поразило, что Щаранского поправляли, когда он ошибался, говоря на иврите, во время заседаний фракции в Кнессете 14-го созыва. Во время той каденции из-за нескольких израильтян, сотрудников фракции, не знавших русского языка, заседания фракции велись на иврите. «Ну и ну, — подумал я, впервые увидев это. — Ничего себе, излишки демократии. Лидер движения, министр, объясняет позицию партии по важнейшим вопросам внешней или внутренней политики, а его прилюдно ловят на грамматических ошибках». Самое поразительное заключалось в том, что в ответ на эти замечания Щаранский ничуть не обижался, а наоборот, благодарил, поправлялся — и продолжал говорить дальше. Тем, кто находился в ту ночь в студии JCS, эта демократичность Щаранского была хорошо известна, поэтому столь резкая отповедь Бронфману, сделанная жестким, командирским тоном, и привела всех в состояние шока. Впрочем, в той ситуации подобная резкость была оправданна — уж слишком многое стояло на карте, к слишком серьезным последствиям могло привести дальнейшее раскручивание этого лозунга.
    Пожалуй, впервые на моих глазах развернулась столь откровенная схватка между мелким политиканом, рвавшимся к власти любыми средствами, и государственным деятелем, думавшим не о сиюминутных выгодах, а, как говорится, «за всю Одессу». В ту ночь я понял, что Щаранский сделан из редкого человеческого материала, отпускаемого Всевышним только на лидеров национального масштаба. Я увидел личность, ориентировавшуюся на поистине высокие цели, обладавшую четкими моральными ценностями и готовую ради них заплатить тяжелую политическую цену. Мне удалось догнать Щаранского уже возле его министерского «Вольво». «Коль ха-кавод, — сказал я и крепко пожал ему руку, — честь и хвала вам, Натан».