Писать о прозе Якова Шехтера непросто. Поначалу всё как будто ясно: перед нами талантливый писатель, что документально подтверждают четыре известных в израильском литературном мире человека, написавших четыре небольших предисловия к книге Шехтера «Шахматные проделки бисквитных зайцев» - Дина Рубина, Анатолий Алексин, Ефрем Баух, Григорий Канович.
Комплименты знаменитостей - вещь, безусловно, весомая, но на сей раз они кажутся лишним балластом, подвешенным к и без того достаточно значительной книге. К тому же создаётся ощущение перебора, что, вкупе с противоречивыми впечатлениями от текста, лишний раз побуждает меня попытаться объяснить себе природу этого противоречия. Сразу оговорюсь: я согласен с мнением уважаемой четвёрки в отношении одарённости автора книги и её литературных достоинств. Яков Шехтер - не тот человек, которого следует учить, как нужно или не нужно писать, его мастерство находится на уровне, исключающем разговор о техническом обрамлении. Нет, речь идёт лишь о «сути и букве» того, что нам предлагает прозаик, в чьей серьёзности нет оснований сомневаться. Итак, возвращаясь к ощущению противоречивости, я склоняюсь к тому, чтобы приписать его главной авторской концепции, проступающей во всём пространстве книги. Я вообще держусь мнения, что любому произведению искусства, сколь бы сложным и многообразным оно ни было, всегда присуща некая центральная линия, объясняющая или резюмирующая его смысл. С этим, конечно, легко не согласиться, приведя в пример, скажем, великого Чехова, наличие определённой позиции у которого многократно и упорно отрицалось. (Всё же я думаю, что такая позиция у Чехова была, другое дело, насколько тонко и ненавязчиво он её выражал.) В нашем случае авторское присутствие ощущается настолько сильно, что возникает предположение о какой - то идее,главного героя и в посмертных превращениях его души, где она также не обретает прощения. И вот какое возникает при этом странное впечатление: суд над Львом Капланом с последующим вынесением смертного приговора, похоже, проведён не только без учёта смягчающих обстоятельств, но и при отсутствии явных доказательств вины. К чему же, по существу, сводится обвинение ?
Сокрытие национальности жены, перемена буквы в фамилии, защита кандидатской по психологии, старческая нелепая любовь к печенью - всего этого
явно недостаточно, чтобы объявить человека преступником и обречь на муки
его потомство в третьем поколении. Отчего же он осуждён ? Поневоле приходит на ум «Процесс» Кафки, где приговор выносится неизвестно за что. Но Шехтер, явно, имеет в виду нечто совершенно конкретное. Ага, вот и оно: «...был светским человеком, не потел в чёрном лапсердаке, раскачиваясь рядом с неистовыми бородачами... «Итак, существует свод законов, где о подобных случаях чёрным по белому записано : вор. Но ведь «не убивал, почти не обманывал, не крал, не соблазнял чужих жён. «Недостаточно ? Не подписывал, когда « ...требовалось подписывать и диагностировать по высочайшему указанию», в результате чего «в конце семидесятых его со смаком прокатили на защите докторской, и когда он бросился доказывать и объяснять, тихо и почти ласково припомнили, кто он, откуда пришёл и как не оправдал, когда попросили». Вот ведь какая штука - Лев
Каплан, оказывается, человек, не только не лишённый принципов, но в некотором смысле даже идейный. В самом деле, много ли сегодня и всегда было таких, кто в случае когда что - то угрожает карьере, способны прислушаться к голос совести? И если к сказанному прибавить еврейство Льва Каплана да вспомнить, что место действия - это бывший Союз, то поневоле согласишься, что перед нами не только приличный, но к тому же неординарно смелый человек. Похоже, что вина Льва Каплана, которая одновременно и его беда, заключается вовсе не в степени его непорядочности, чем как становится ясно, он отнюдь не грешил. Беда его в том, каким он представлял себе Б - га : « похожим на деда-Мороза с красным мешком подарков и доброй улыбкой на усталом лице». Этот вымышленный Б - г способен наградить человека «за хорошо сделанную работу, достойно воспитанных детей, за доброе имя, которое оставляет за собой человек».
Здесь, кажется, впору остановиться и призадуматься: полно, не перебарщиваю ли я ? Ведь, невзирая на сказанное, ясно, что Лев Каплан - отнюдь не святой.
Это просто-напросто средний человек, каких большинство. Отправляя
жену на аборт, он, безусловно, как и миллионы ему подобных, меньше всего
собирается совершить убийство. К тому же если внимательно всмотреться
в сегодняшний мир, то что мы увидим ? Перенаселение !
Африка, Индия, Китай ...Может там такие Капланы ценились бы на вес золота, позволяя безболезненно проводить мероприятия по снижению числа людей.
Вообще, если взглянуть на дело с определённой точки, так и Хиросима
не покажется сегодня преступлением, а напротив того,
акцией, продиктованной простой необходимостью. И сама срединная природа
Льва Каплана - вещь для общества исключительно нужная и потому широко
распространённая. Иное дело - суд духовный. По его закону он -
безусловный грешник и оправданию не подлежит в силу хотя бы слепоты,
характерной для человека середины. Ни мучительного поиска истины,
ни веры, ни даже лёгкого сомнения в собственной душевной непогрешимости ...
Прагматизм, сплошной прагматизм, будничный, заурядный и оттого не менее
страшный. Но всё-таки Лев Каплан - это мы и потому, должно быть, не хочется
верить в сплошную и беспредельную загробную беспросветность.
Соломон из повести «Попка - дурак». Садист и убийца, он словно по
совместительству - местечковый бессарабский еврей. Жизнь Соломона -
череда глупостей и преступлений. В этой мешанине не сыщешь даже намёка
на осмысленность. Преступления совершаются сдуру, без определённых причин, в результате мгновенной прихоти. И возможно поэтому суть того, что
хочет сказать писатель, ускользает от моего понимания. Ведь
в действиях даже самого законченного негодяя должна присутствовать
хоть какая - нибудь мотивация. Но Соломон - это не только не Раскольников, он даже и отдалённо - не Смердяков. В его раскаяние верится
с трудом, точнее, совсем не верится. Тут, как и в случае с Львом Капланом,
возникает сомнение в правомочности авторского замысла, хотя эстетический уровень рассказа так и подталкивает к тому, чтобы сомнение это отринуть. И всё же ...
Хороши без всяких оговорок « Признание сумасшедшего», «Осенью в Бней Браке», «Последний испанец «, «Полдень». Наполненные поэзией, прозрачные
вещи, чью оригинальность лишь подчёркивает религиозный подтекст,
хотя его смысл опять - таки не всегда легко угадать. Это относится
в особенности к рассказу «Последний испанец», где переплетение литературных реминисценций и исторических связей образуют сложный клубок,
нуждающийся в специальной интерпретации. «Полдень», также в достаточной
степени зашифрованный, поддаётся пониманию намного легче. Грустная сюжетная линия этого короткого повествования перечёркивает веру в целесообразность светского государства и замыкается по-видимому каббалой.
Цикл «Еврейское счастье ...»представляется мне чересчур назидательным,
а потому слегка банальным.
Незавидна судьба присутствующих в книге воспитанников киббуцов, разного
рода социалистов, отброшенных как бы на обочину жизни. То, во что они
верили, под конец чаще всего рассыпается в прах - налицо распад связей
между родителями и детьми, сопровождаемый отъездом последних из страны
куда-нибудь в Индию, где они, разумеется, становятся поклонниками Будды.
Сама сионистская идея временами подвергается уничтожающему сомнению, ревизируясь в главных своих основах, восходящих к периоду колонизации страны. На целесообразность всего, что было сделано, при этом набрасывается гигантская чёрная тень. Распутники, блудницы, циничные богемовцы с одной стороны, с Тель-Авивской, а с другой - Бней-Брак и его праведники; пророчества, которым если где и суждено сбыться, так только здесь.
Я, разумеется, не берусь спорить с автором, хотя есть основополагающие вопросы, по которым, мне кажется, можно бы предоставить серьёзную
контр аргументацию. Но в данном случае важно, по-моему, не то, прав ли он,
беря на вооружение ту или иную доктрину, а то, насколько убедительны
его творческие решения. В этом же смысле трудно найти в
художественной ткани книги уязвимые места. Настойчивая, хотя порой и
трудно уловимая, интонация в сущности ничему не мешает, а может быть
в значительной мере и создаёт особость, непохожесть, своеобразие.
В силу всего этого я и считаю книгу Якова Шехтера явлением обще израильской культурной жизни, независимо от того, что прочесть её пока что
можно только по-русски.