Со вздохом облегчения я погружаюсь в мягкое кресло в уютном купе скорого поезда, следующего из А... ахена, допустим, в Б... ерлин
Достаю из портфеля начатую книжку и предвкушаю редко доступное мне удовольствие от необязательного, легкого чтения в течение двух-трех безмятежных часов, пока поезд, выполняя мою суверенную волю, воплощенную в покупке билета, рассекает пространство, спеша доставить меня, как сказано было в школьном задачнике, из точки А в точку Б.
В поезде
Напротив сидит прелестная молодая девушка (может быть, дама?) с головой погруженная в свой дневник-календарь, в котором, конечно, расписана вся ее жизнь на много недель вперед...
Интересно, при таком образцовом прилежании, осталось ли в ее жизни какое-нибудь место для приключений? И как сможет осуществиться ее встреча с прекрасным принцем? Впрочем, возможно, она уже встретила своего принца...
Но ведь не утеряла же она при этом своего естественного желания нравиться? Хотя бы и собственному мужу. И ее желание удивлять (хотя бы и случайных попутчиков в поезде) тоже при ней.
Это ясно видно по ее изысканно наложенной косметике и продуманно-небрежной прическе. Ах, конечно, ей очень хочется и того, и этого!
Чтобы сделать такую прическу, чтобы так выглядеть, чтобы нравиться и удивлять, ей нужно не только потратить порядочные деньги, но и за недели вперед спланировать все свои визиты к парикмахеру, портнихе, косметичке. А ведь еще есть маникюр, педикюр, аэробика. Массаж, эпиляция, гинеколог и диетолог! Чтобы всех их вовремя посетить и всем им вовремя заплатить, нужно не раз посидеть над книжкой-календарем и хорошо под-считать расходы.
Чтобы иметь свободу нравиться, нужно лишить себя свободы лениться и небрежничать. Есть,что захочешь, и ложиться спать, когда попало.
Жизнь в оковах расписанных будней предохраняет от риска случайных обид, непредвиденных беременностей, роковых оши- бок вкуса, обманов мужчин, предательства подруг. Свобода же, что ни говори, включает риск и обрекает на жизнь, полную страхов, уколов самолюбия и непредусмотренных потерь...
Впрочем, лишая себя свободы моментальной, связанной с риском и случайностью, она, может быть, достигает иной свобо-ды, запланированной и желанной, обеспечивающей ей именно то направление жизни, которое она избирает для себя сама. Если она и позволит себе приключение, это вряд ли будет изменение всей жизни и мироустройства. Скорее легкий флирт, пикник горожанки, которой слегка наскучил гладкий асфальт улиц. Ну, полежит разок на траве. Босой ногой попробует. Но... ведь на шпильках по траве не пойдешь! Не с коромыслом же ей ходить по воду студеным утром! Не лучину ведь жечь по вечерам...
Пожалуй, что выбор ее вовсе не между свободой и будничной рутиной, а между свободой и большей свободой. Уж какая ей видится большей.
Вот и я предпочел поезд, благонамеренно, по расписанию влачащий меня из точки А в точку Б по накатанным рельсам, вместо того, чтобы, как птица, рвануть по кратчайшему пути, который так ясно и красочно рисует мне мое воображение.
В реальности, впрочем, все равно пришлось бы брать машину (особенно, если бы моя точка А была, скажем, Афула, а Б - Беэр-Шева) и тащиться по извилинам дороги, которую задолго до меня по неведомым мотивам прочертил неизвестный мне строитель. Не переться же пешком по прямой через горы и овраги!
В автомобиле
Но и на гладкой дороге могли бы меня настичь трудности: передний водитель, к примеру, сначала тащился, как сонная муха, а потом вдруг взял и затормозил. Задний, конечно, зазевался - и, вот, я уже не в точке Б, а в больнице. И шея - в лубке.
Предусматривала ли моя судьба небрежность шофера, уда-рившего меня сзади? Насчет переднего, положим, я сам виноват, подъехал слишком близко. Но ведь ротозей сзади знал, что правила движения предписывают держаться подальше от передней машины, не слишком рассчитывая на осмотрительность водителя. Так и написано у меня на корме: "Соблюдай дистанцию!". Впрочем, кажется, и у того, что был впереди...
Допустим, все же, напряжением целенаправленной воли, опять предписывающей мне сократить мою свободу на дороге до буквального выполнения правил движения, я все же в последний момент увернусь от столкновения и продолжу свою вольную траекторию в точку Б с неповрежденной шеей...
Чуть я разогнался - впереди заслон полиции.
В чем дело? Может быть, прорваться и бежать?
Подлый разум опять подсказывает мне подчиниться.
...Ничего страшного - впереди на дороге авария, и полиция направляет в объезд по боковой дороге через лес. Ну, что ж...
Я не буду говорить об оползнях, падающих деревьях и пролив-ных дождях, которые угрожают мне в лесной местности. Выбегающих животных, коварные ухабы заполненные водой после дождей и скользкие грязевые пятна я тоже благополучно миновал...
И тут - боевой вертолет Армии Обороны Израиля, призванной меня защищать, падает аккурат на крышу моей машины, потеряв управление в ходе своего регулярного тренировочного полета над малонаселенным лесным районом.
В политике
Ни я, ни летчик ни в чем не нарушили существующих правил. Вертолеты, как и автомобили, время от времени выходят из строя по случайным причинам. В конце концов, если бы я даже шел пешком, я мог бы подвернуть ногу, простудиться, наступить на колючку, упасть в канаву, зацепиться за сучок. Любое из этих происшествий могло бы послужить достаточной причиной, по которой точка Б оказалась бы для меня навеки недостижимой.
Случайность ли это, или сама судьба не дает мне осуществить мое намерение? Эллинская традиция объяснила бы мою неудачу судьбой, которая была предопределена от начала времен. Мне было не суждено достигнуть точки Б, и эта недостижимость есть часть мироустройства.
Библейская традиция внесла бы сюда моральный элемент, ибо раз Бог не хочет, чтобы я достиг этой точки, значит есть в этом скрытый смысл.
То ли цель моя была нежеланна там, наверху, то ли сам я оказался недостоин. Здесь мы сталкиваемся с фундаментальным вопросом, на который не может ответить эмпирическое знание.
Но легкая часть вопроса ясна каждому: как человек и гражда-нин, я (если чудом остался жив) непременно должен отреагировать на такое нарушение моих прав. (Прав? - Конечно! Ведь речь идет о моей свободе достигнуть желанной точки Б). Во-первых - страховка. Во-вторых - компенсация. В-третьих, я должен публично в газетах потребовать от Министерства Обороны, чтобы оно усилило техничес-кий контроль своих вертолетов, пересмотрело свою кадровую политику и прекратило свои опасные и вызывающие эксперименты с оружием, нагнетающие международную напряженность и нарушающие целостность нашей зеленой среды...
А может быть, и вообще пора прекратить портить жизнь нам и нашей молодежи и "не учить их больше воевать"...
Да, я потребую, чтобы моя свобода была надежнее защищена от случайностей и головотяпства властей!
...Заодно, это будет мой вклад в дело мира.
Моя статья потрясет сердца и правительство зашатается...
...Если министр не дурак, он использует мою статью, как основание для своего давнего требования выделить ему дополнитель-ные средства (из моих налогов) и территории (включающие, конечно, точку Б, которая отныне станет навсегда недоступной) для его учебных маневров.
Таким образом, моя свобода в будущем, быть может, и будет защищена от непредвиденных аварий сверху, вертикально, но сфера ее приложения в таком случае, увы, горизонтально сузится за счет уменьшения моего дохода и доступной мне территории.
Какую свободу я предпочту?
В науке
Почему, говоря о свободе, никто из философов не упоминал первичного хаоса, случайности, как главного врага свободы? Все говорили об этике, о законах и препятствиях, ограничивающих свободу, об угнетении личности тоталитаризмом, морализмом, индустриализмом.
Какая ерунда! Даже о Божественном всеведении упоминали как о моменте якобы противоречащем нашей свободе. "- Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в этот вечер... Только что человек соберется съездить в Кисловодск.., но и этого совершить не может, потому что... вдруг возьмет, поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собой так управил? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой?" - теоретизирует Воланд в "Мастере и Маргарите" и вскоре управляется с неверующим Берлиозом. Но Бог тут ни при чем. - Он, может быть, и знал, что Берлиоз посколь-знется по дороге к трамваю, но не Он толкнул его. Его подтолкнуло подсолнечное масло, случайно (по небрежности) пролитое на дороге. И собственная невнимательность на ходу, сделавшая его легкой жертвой всякой случайности.
Истинный враг свободы - вечный и непримиримый - случай. Закон (что Божеский, что человеческий) ограничивает свободу человека не больше, чем ветер ограничивает движение парусника, - при умелом обращении с парусами двигаться можно и против ветра. Случай - это мина, которая лежит под землей (а может быть и в твоем теле!) неизвестно где, не зная зачем, и прекратит твое движение там, где ты и не ожидаешь. Случай определяет и средства, которые подворачиваются под руку и, еще чаще, условия, при которых приходится действовать. Ведь и рождение наше на свет - дело случая. Быть может, и смерть...
Наука утверждает, что элемент случайности должен быть встроен в любое реалистическое описание действительности. Бог создал человека не отдельно от всех, а в ходе шести дней творения. Поэтому тот же элемент случайности, что в остальной природе, присутствует и в человеке, порождая тайну непредвиденности и в нем. Это не облегчает нам выбора точки зрения, ибо непостижимость Божьей воли свободно может проявляться и в форме квантовой механики (поэтому Э. Шредингер называл ее Господней квантовой механикой). Однако квантовая механика (и вообще наука) неслучайно формулирует свое знание в форме, присущей русским народным сказкам: "Прямо пойдешь - головы не снесешь. Направо поедешь - коня потеряешь, налево - ...".
Это именно та форма, которая предлагает и предполагает выбор.
"Свободный" выбор. Только этот выбор и есть наша свобода.
В русской литературе
Но, может быть, человек в силах оседлать вероятность? И осуществить свою свободу через случай, магически овладев средством подчинить шанс своей целенаправленной воле. В "Пиковой даме" Пушкин поставил себе именно этот вопрос. Будучи весьма по-эллин-ски настроен, Пушкин был нечужд и эллинской идее судьбы. Как вся-кого азартного игрока, его одновременно воспламеняла и отпугивала возможность овладеть судьбой, хотя бы на краткий миг. Регулярно проигрывая за карточным столом, он живописал с натуры (и изнутри) рождение мечты решительным усилием воли загипнотизировать случай, схватить Бога за бороду, разом поправить свои дела и никогда больше в жизни не знать нужды:
"Случай! - сказал один из гостей.
- Сказка! - заметил Германн.
- Может статься, порошковые карты! - подхватил третий."
Эта картежная экономика страшно занимала и Достоевского, так что и "порошковые" (крапленые) карты входили в круг его на-пряженного внимания: "Раскольников: - А вы были и шулером? ...Свидригайлов: - Как же без этого? Целая компания нас была, наи-приличнейшая> проводили время> и все, знаете, люди с манерами, поэты были, капиталисты..." ("Преступление и наказание").
"...Будучи в душе игрок, ...целые ночи просиживал Германн за карточными столами и следовал с лихорадочным трепетом за оборотами игры. "Что, если, - думал он, бродя по Петербургу, - старая графиня откроет мне свою тайну! Или назначит мне эти три верные карты! ...Почему ж не попробовать своего счастия? ...Представиться ей, подбиться в ее милость> пожалуй, сделаться ее любовником> но на все это требуется время, а ей восемьдесят семь лет> она может умереть через неделю, через два дня!.."
Интересная мысль, не правда ли! За два дня до смерти ей, возможно, настоятельно нужен был любовник. Раскольников у Достоевского до этого не додумался. Но Свидригайлов - истинный джентльмен удачи - смело осуществил и этот проект: "Тут и подвернулась Марфа Петровна, поторговалась и выкупила меня за тридцать тысяч".
"Нет! Расчет, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал и доставит покой и независимость!" - так упорно продолжал бороться с дьявольским наваждением Германн.
Действительно, эти три карты всегда выигрывают, но, конечно, не в руках человека, готового стать любовником восьмидесятисеми-летней старухи. Мысль о старухе (любить, либо убить) и картах с такой силой прозвучала у русских писателей, как будто и в самом деле никаких других путей к благополучию нет в этом мире.
Может и вправду не было? А есть ли сейчас?
В "Преступлении и наказании" во многих вариантах мусолится эта соблазнительная возможность. Раскольников убил (якобы убил - я все же думаю, что это напраслина, возведенная гениальным писате-лем на русскую интеллигенцию - прообраз фальсифицированных процессов против будущих вредителей и врагов народа) старуху и, мучась совестью, слег в постель. Его друг Разумихин, пока суд да дело, доблестно добывал для него пропитание и уход при помощи флирта со вдовой в возрасте, его хозяйкой. Свидригайлов, без успеха испробовав и "случай", и "порошковые карты", стал мужем, а впослед-ствии и удачливым убийцей богатой Марфы Петровны. Именно на ее деньги щедро устроил он комфортабельное покаяние своему интелли-гентному коллеге, убийце-неудачнику Родиону, и счастье его добро-детельной сестре Дунечке (а заодно и их общему другу Разумихину).
Один Бог - судья всей этой геронтомахии. Но есть там и персо-наж, который заслужил безусловное осуждение всех окружающих, - Лужин, который свои большие деньги не выиграл, как человек, с помощью счастливого случая, не добыл шулерским приемом, никого не убил, а заработал тем сомнительным, нерусским способом - "рас-чет, умеренность и трудолюбие", - который и пушкинский Германн сперва полагал своим ("Германн - немец: он расчетлив - вот и все! - заметил Томский."), пока, "просиживая ночи напролет за карточными столами", не вошел с головой в соответствующую культурную атмосферу.
Он до своего помешательства был не только немец, но еще и инженер. Это, пожалуй, необычная профессия для картежника. И тоже может быть воспринята как вызов судьбе. Ибо инженеры, наука и вся технологическая цивилизация в целом, дерзко работают против слу-чайности. Сухо и расчетливо, пренебрегая магией, блядством и други-ми красивыми путями к удаче, муравьиным своим трудолюбием инженеры систематически сокращают поле неограниченного господ-ства случайности и тем вызывают законное отвращение поэтов. Цивилизация заключает бесформенную и свирепую природу в клетку геометрических форм, и эти рассчитанные формы отнимают у нас романтическую, опасную тайну непредвиденности, которая так манит азартом удачи и цепенит страхом провала.
В мысли и деятельности
Если бы я собрался пройти из Аахена в Берлин до того, как сначала циничные римские императоры, а потом и сами расчетливые немцы, проложили там дороги, мои приключения в туманных лесных дебрях Вестфалии среди звероподобных швабов и тевтонов могли бы послужить основой для еще одной Песни о Нибелунгах. А поездка на поезде среди их умеренных и трудолюбивых потомков едва ли стоит даже краткого упоминания. Добравшись живым до Берлина, я торже-ствовал бы победу воли богоподобного Человека над косным прост-ранством и превратностями судьбы. А, прокатившись на поезде, я, в лучшем случае, могу лишь рекомендовать этот маршрут своим знако-мым. Тем не менее все мы выбираем этот второй, обывательский вариант.
Вот как характеризует эту склонность неистовый романтик Ницше, проведший, впрочем, большую часть жизни в постели: "Кто исследует совесть нынешнего европейца, тот найдет в тысяче мораль-ных изгибов и тайников одинаковый императив стадной трусости: ЮМы хотим, чтобы когда-нибудь настало время, когда будет нечего больше бояться!Ю Стремление и путь к этому называются нынче в Европе прогрессом."
Ему, при его прогрессивном параличе, действительно нечего уже было в жизни бояться, и он очень точен в своей формулировке евро-пейского понимания прогресса. Но действительно ли побудительный мотив этого векового стремления в "стадной трусости"? Понимал ли он, в чем состоит свобода европейца?
Свобода - это не настроение. Это не ощущение. В цивилизо-ванных странах это уже давно и не гражданское состояние. Это - возможность. Возможность свершения. Т.е., действия. Например, пере-мещения из точки А в точку Б. Понятие свободы, по-видимому, долж-но включать цель, для которой она необходима. Нельзя отгородиться от тех реальных сфер, в каких свобода может воплотиться.
В конце ХХ века уже легко усомниться в общепринятом определении человека, как "человека разумного". Слишком часто он ведет себя, хотя и предсказуемо, но неразумно, причем не только в своем диком состоянии, но и в составе цивилизованных обществ. Поэтому будем исходить из более реалистического определения его, как "существа целеполагающего".
Т.е., в отличие от животного, человек (по крайней мере, в циви-лизованных сообществах) ставит себе цель (хотя и не всегда разум-ную) и действует в соответствии с желанием эту цель достигнуть. Тогда свобода для человека существует лишь до тех пор, пока воз-можность - вероятность (обоснованное ожидание, надежда) достиг-нуть его цели остается выше нуля.
Вероятность выиграть в карты всегда больше нуля. Вот почему игра или лотерея так притягивают людей, страдающих от недостатка свободы... А страдают все. "На всех стихиях" человек скован и порабо-щен. Так или иначе. Добровольно или принудительно.
Например - боюсь вымолвить - свободы мысли не существует.
Ведь цель мысли - ее адекватность. Она не может быть свободной, будучи привязана к истине. Она также не может быть свободной, будучи связана традиционными средствами выражения, т.е. языком.
Не связанная с реальностью и не имеющая укорененной в традиции формы, мысль теряет и содержание. Адекватность мысли может представляться только в двух соотношениях: адекватность своему предмету и адекватность наличной культурной атмосфере. Совместить первое со вторым почти никогда не удается (потому что общей традицией обычно становится то, что почиталось за истину в прошлом), и это вынуждает мыслителя, преданного реальности (истине) больше, чем людям (традиции) бороться со своим окружением. Якобы за свободу мысли. Несчастные Джордано Бруно и Сервет! Они боролись не за свободу, а за признание. Им не удалось выразить их мысль в такой форме, которая позволила бы окружающим рассмотреть ее спокойно, как допустимую. Не во всяком обществе вообще принято рассматривать различные варианты...
Легко представить и противоположную картину - религиозный гений борется с очевидной реальностью за свободу своей мысли. За то, чтобы она осталась верна традиции, вопреки фактам. Достоевский, например, решительно боролся за свободу своей мысли от тирании современного ему научного мышления.
В нашем веке уже миллионы людей угнетены знанием и часто предпочитают, что попроще - гипноз или телекинез. Это борьба не за свободу мысли, а за свободу от нее. Мысль ведь обязывает:
"Скажи мне, Чертежник пустыни, сыпучих песков геометр, -
Ужели безудержность линий сильнее, чем дующий ветр?"
Да, "безудержность линий" сильнее, и правильная логика мысли не позволяет той свободы, что процветает в чувствах и поступках людей, а потому и в истории. Однако иногда, напротив, действитель-ность врывается в строй мыслей теоретика с грубым нарушением ло-гики, и он опять не свободен защитить свои эфемерные конструкции.
В отличие от мысли, в деянии присутствует время, и введение этой дополнительной координаты открывает новую степень свободы. Ведь действие обнаруживает все свои последствия только со време-нем, когда этих последствий уже не избежать, а причины частично забыты. И незнание случайных последствий создает сразу и свободу, и опасность для деятельных сообществ. Вот почему глухой консерва-тизм имеет не меньше привлекательности в глазах некоторых, чем изменение, даже если оно и к лучшему: Не шевелиться под гипноти-зирующим взглядом судьбы... Не обнаруживать себя. Не дышать...
В самолете
Однажды мой коллега в Америке пригласил меня покататься на его самолете. Это было зимой, и нам пришлось прежде разогреть самолет и хорошо разогреться самим, толкая его ко взлетной дорожке. Самолет оказался на удивление легким, гораздо легче автомобиля, который в России мне приходилось толкать неоднократно, и я настро-ился на что-то вроде усовершенствованной автомобильной прогулки. До этого я лет двадцать водил машину и ни страха скорости, ни бо-язни столкновения не ощущал. Однако то, что я испытал, не сводилось к предшествующему опыту. Появление третьего измерения (глубины) оказалось совершенно захватывающим и незнакомым чувством.
Хозяин перевел управление на меня. Восторг неограниченной пространственной свободы оказался неотличим от панического страха. Не было, за что ухватиться даже и взглядом. Руками я вцепился в руль. Однако, чтобы управлять, нужна какая-то, хотя бы воображае-мая, линия, которой можно придерживаться. Какое-нибудь правило. Например, "держись против ветра!". Или "не давай машине клевать носом". Но американец деликатно молчал. Не принято у них навязы-вать свою волю ближнему. Свои правила я вынужден был для себя выдумывать сам. На ходу. Координаты нужны свободной воле, как рукам - перила. А небо - равномерно пусто. Никакой дороги передо мной не было. Моя воля не подсказывала мне ничего. Не было даже препятствия, чтобы его избежать. Не было цели или другого самолета поблизости. Земля едва виднелась в тумане. Скорость не чувствова-лась. Смотреть было не на что. Меридианы в небе неразличимы. Мы висели в пустоте. Поташнивало и хотелось прислониться. Я с трудом удерживался, чтобы не бросить руль и, закрыв глаза, по-детски схватиться за своего хозяина.
Так чувствует себя человек, столкнувшийся со свободой в но- вом для себя измерении. Так чувствует себя человек, впервые вырвав-шийся из России в свободный мир. Так почувствовали себя евреи в пустыне, куда внезапно вывел их Моисей из Египта, где у каждого было свое место в фараоновском штатном расписании.
Я повис всецело во власти случайности - случайной поломки в моторе, случайного завихрения в атмосфере.., случайного сбоя в сознании. Мое сознание ведь тоже хаотически мерцает!
В моей голове
Вот я, сидя в купе поезда Аахен - Берлин, собрался прочитать книгу и сосредоточиться перед предстоящим докладом. Однако отвлекся, засмотревшись на случайную соседку с календарем.
Вернусь к книге.
Только в уборную схожу. ...Уборная занята. В коридоре висит карта нашего маршрута. Интересно, поезд останавливается в Гамбурге? Любопытный, говорят, город. Там под землей есть целый сад развле-чений. Неприличных, в основном... Да что я буду ожидать в коридоре! Пойду в соседний вагон...
Соседний вагон оказался буфетным. Интересно, что там в меню? Могу перекусить и в вагоне... Вот, кружку пива выпью... После пива книжка как-то не идет, хотя... Соседка, видимо, сошла, пока я был в буфете. Уже больше часа прошло после Аахена, пожалуй, не стоит начинать обдумывать тему доклада, все равно скоро приедем...
Если расслабиться, случайность одолевает и изнутри. Путь из точки А в точку Б усеян препятствиями в собственной голове.
Существует ли свобода воли? Пожалуй, этот вопрос релевантен только для человека, способного не забыть о намеченной цели между двумя случайными препятствиями. А что считать препятствием, опреде-ляет его индивидуальный масштаб. Так что на вопрос о свободе воли можно было бы ответить то же, что анекдот отвечает на вопрос о том, будут ли деньги при коммунизме: "У кого - будут, а у кого - нет". Вот, что говорит по этому поводу Генри Форд, о характере которого мож-но предполагать все, что угодно, кроме стадной трусости: "Гораздо больше на свете людей сдавшихся, чем побежденных. Грубая, прими-тивная сила настойчивости есть некоронованная королева мира чело-веческой воли. Люди видят успехи, достигнутые другими, и ошибочно считают их легкой удачей. Но в жизни все обстоит наоборот, неудачи встречаются гораздо чаще, и каждый успех достигается адским трудом. Случайные неудачи сопровождают каждый миг беспечности> за удачу приходится платить всем, что у тебя есть.., и всем, что ты есть. Пусть каждый американец вооружится против изнеженности." Мне кажется, это относится не только к американцу. Меньше всех к американцу. И это совершенно противоположно тому, что Ницше говорил о европейском прогрессе.
В прошлом и в будущем
Для всего иудео-христианского мира образ вождя-освободителя связывается с именем Моисея. Почему именно он? Почему не Спар-так, например? Ведь Спартак попытался сделать почти то же самое - вывести отчаявшихся иноплеменных рабов из организованного госу-дарства, в котором не предвиделось для них другой доли. И поначалу преуспел.
Но Спартак определил для них свободу, как право поступать по своему произволу и разумению. И они вскоре рассыпались по всей Италии, так и не дойдя до своей обетованной земли.
Моисей с самого начала связал их свободу с выполнением Закона. И это, рано или поздно, сделало евреев другими. Сделало их народом.
Моисей дал им Бога, но не дал рецепта удачи. И евреи по-жи-тейски справедливо роптали, что он их обманул. Действительно, он прилюдно обращался к Фараону с требованием отпустить их на три дня в пустыню, а сам задумывал вывести навсегда. Сколькие из наро-да были посвящены в его грандиозный замысел? И сколькие обяза-тельно бы возражали, если бы поняли, что им предстоит? Цель, кото-рую поставил перед собой Моисей, превосходит человеческое вообра-жение. И потому народ и сейчас не прочь склониться к чему-нибудь попроще. Пустыня, куда Моисей вывел людей, выглядела как воплоще-ние идеи свободы только до того первого момента, как им захотелось пить. А потом и есть. Потом еще пришли разбойники-амалекитяне...
Бескрайняя пустыня ограничивает эффективнее тюремных стен. Свобода для человека без цели легко становится тюрьмой души, рабс-твом у необходимости. Рабы же при хозяине, напротив, живут беспеч-но: хозяин даст день - даст и пищу. У рабов зачастую даже остается время для духовной жизни.
Европейский прогресс направлен на устранение внешних случайных препятствий при достижении цели. Европеец свободен не "вообще", а только благодаря тысяче ограничений, которые он добро-вольно на себя принял. И еще примет в будущем. Он свободен, если у него есть цель. Те, у кого цели нет, или они затрудняются ее сформу-лировать из-за обилия внутренних препятствий, порабощены европей-скими правилами цивилизованного поведения. Они справедливо бун-туют. И находят себе множество певцов и лидеров, делающих на этом бунте свою жизненную игру, преследующих свою цель. Эта игра для Европы нешуточная.
Также и древние правила еврейской жизни были направлены на устранение внутренних случайных препятствий в сознании, мешающих сосредоточению на главном, на Божественном. Внутренние препятст-вия сравнимы по своей разрушающей силе с самыми тяжелыми внеш-ними трудностями. Еврейская дисциплина ума оказалась творчески на-столько плодотворна для тех многих, чей ум видел перед собой цель и способен был к ней стремиться, что без еврейских имен европейская цивилизация теперь существовать не может. Однако, если высшей цели нет, такой ум часто становился разрушительным. А если и эта дисцип-лина выдыхается, евреи становятся такими же варварами, как и те, кого вел Спартак.
В настоящем. Здесь и сейчас.
Способность стать выше хаоса случайностей, поставить себе далекую цель и преследовать ее, вопреки внешним и внутренним пре-пятствиям, поминутно возникающим из ничего, есть то единственное качество, которое может обещать человеку свободу. Не в будущем, когда-то и где-то, а всегда - здесь и сейчас. И только тому, кто при достижении далекой цели поминутно готов принять отказ от своей свободы отклониться на цель помельче.
ЛОГИКА ПРАВ И ПРИРОДА ОБЯЗАННОСТЕЙ
Летом 1990 я по своим научным делам был в Сиэттле, штат Вашингтон, очаровательном городе на западном берегу США, на границе с Канадой.
Там в это время проходил Советско-Американский симпозиум по правам человека. Перестройка тогда была уже в самом разгаре, но участие СССР в защите прав человека все еще воспринималось как анекдот.
Руководство местной еврейской общины, сыгравшей в свое время важную роль в защите прав евреев в СССР (покойный В. Джексон был сенатором от штата Вашингтон), попросило меня, как бывшего активиста, включиться в работу симпозиума. К тому времени большинство моих друзей-отказников, также как и диссидентов, были уже на свободе, и я впервые мог наблюдать подобное событие сравнительно объективно, почти без страсти.
Первое новое обстоятельство, обратившее на себя мое внимание, состояло в том, что советская делегация отчетливо делилась на две неравные, несмеши-вавшиеся группы: хорошо одетые, непринужден-ные но хмурые, функционеры и неуместные в своих новых галстуках, измученно-потерянные диссиденты. Функ-ционеры в кулуарах явно чувствовали себя увереннее и откровеннее с амери-канцами, и даже со мной, чем со своими неудобными соотечественниками. Они неопределенно пожимали плечами в ответ на любой вопрос, касающийся остальных членов советской делегации. Видимо, их шокировал ее состав. Диссидентов качало в любом обществе. Они не выходили из состояния мрачной и недоуменной озабоченности. К тому же они не понимали ни слова по-английски.
Функционеры профессионально умело, на хорошем английском, в общем, отбивали мячи, пущенные нью-йоркскими адвокатами, хотя на их лицах ясно было написано, что они уже нетвердо знают, продолжается ли еще старая игра, и для чего все это нужно. После небольшого препирательства, направлен-ного на поддержание своей профессиональной репутации, они неожиданно легко соглашались на самые либеральные формулировки, не включавшие их обычных оговорок насчет безопасности и госинтересов. Быть может, они тоже чувствовали тайное облегчение от редкой возможности снять с себя тяжкое бремя выворачивания наизнанку юридической логики, которой они худо-бедно обучались все-таки в своих институтах.
Диссиденты произносили тяжелые, выстраданные речи на русском языке. Переводчики старательно и неумело переводили их мучительные лагерные вос-
по-английски.
Функционеры профессионально умело, на хорошем английском, в общем, отбивали мячи, пущенные нью-йоркскими адвокатами, хотя на их лицах ясно было написано, что они уже нетвердо знают, продолжается ли еще старая игра, и для чего все это нужно. После небольшого препирательства, направлен-ного на поддержание своей профессиональной репутации, они неожиданно легко соглашались на самые либеральные формулировки, не включавшие их обычных оговорок насчет безопасности и госинтересов. Быть может, они тоже чувствовали тайное облегчение от редкой возможности снять с себя тяжкое бремя выворачивания наизнанку юридической логики, которой они худо-бедно обучались все-таки в своих институтах.
Диссиденты произносили тяжелые, выстраданные речи на русском языке. Переводчики старательно и неумело переводили их мучительные лагерные вос-поминания и неожиданные художественные обороты, все время переспрашивая непонятные слова. Функционеры пережидали с отключенными лицами. Адвока-ты привычно сочувственно расширяли глаза и по-западному вежливо не требо-вали уточнить, к какому, собственно, пункту текущей программы эти речи отно-сятся. Ни один из диссидентов ни разу не выступил по проектам резолюций.
Затем наступил черед прибалтов. Если бы не их нагрудные знаки, никто бы не догадался, что они являются частью советской делегации. Они хорошо, по-западному, выглядели и юридически убедительно аргументировали. Никто из них не ударялся в смутный, экзистенциальный опыт или правовую фантастику. Все трое четко отбарабанили примерно одно и то же: "...подлый гитлеровско-сталинский сговор, раздел добычи между империалистическими хищниками, узурпация народных прав, комедия всеобщих выборов, угнетение мелких, но свободолюбивых народов..."
Все вздохнули свободно. Функционеры расслабились и совсем ненастой-чиво возражали. Адвокаты, наконец, схватывали с полуслова. Диссиденты горячо и неозабоченно кивали. Прибалтами все были довольны. Их требования, казалось, воплощали здравый смысл. Они представляли суверенные государ-ства, только по историческому недоразумению и бывшей советской злокоз-ненности все еще не полностью свободные. Произносилось все это в обста-новке, когда и правительство СССР готово было в той или иной форме признать законность их претензий.
Адвокаты предвкушали единогласные, плодотворные резолюции симпозиума, мысленно уже называя его "Тихоокеанской конференцией". Этот их успех, наверное, поведет к другим заманчивым конференциям (может быть, даже в Гонолулу!) для разработки деталей. Впоследствии на них будет ссылаться ООН, ... прием новых членов, новых клиентов, новые приятные возможности, ... их международный опыт, приглашения консультировать...
Следующим по программе был какой-то мистер Макферсон с адресом от юконских индейцев. Ну что ж, послушаем приветствие индейцев...
Мистер Макферсон выглядел пожилым англосаксом, играющим главную роль в американском вестерне. На нем в дополнение к галстуку висела еще какая-то кожаная мишура - что-то вроде Соколиного Глаза - но он тоже оказался адвокатом. Он сообщил ничего не подозревавшим слушателям, что индейский народ тлинкитов, живущий по берегам Юкона и в других областях Аляски, пал жертвой подлого сговора двух империалистических хищников: русского царя Николая 11 и американского президента Гувера, разделивших эту добычу вопреки воле свободолюбивых народов Юкона, которым теперь регулярно навязывают комедийные выборы и лишают элементарного права накупить вволю спиртного, не говоря уже об ограничениях на охоту и рыбо-ловство. Охотничьи права тлинкитов вдобавок зверски нарушаются бродячими японскими рыбаками, а их миролюбивые призывы направить военный флот США для сокрушительного удара по агрессорам вызывают наглые насмешки конгрессменов. Народы Юкона поддерживают справедливые требования литов-ского, латышского и эстонского народов и, в свою очередь, ожидают, что конференция также единодушно поддержит и их, единственно возможное при сложившихся условиях, требование о создании суверенного государства тлинкитов на Аляске.
Следом за мистером Макферсоном выступил и аутентичный вождь племени и сообщил, что, хотя по его наблюдениям, народ тлинкитов вполне созрел для государственного существования, собрать достаточно средств в государствен-ный бюджет этого многообещающего государства среди тлинкитов будет невозможно. Поэтому он предлагает немедленно составить обращение к Конгрессу США с требованием выделить необходимые суммы и положить их на банковский счет Национального Совета Вождей юконских народов. Следую-щую конференцию по правам человека вместе с другими прогрессивными народами он предлагает провести у них на Юконе, с приглашением обоих пре-зидентов, США и СССР, и их жен, хотя тут и существует некоторая трудность...
Тлинкиты, как известно, не могут жениться внутри своего племени. Они берут жен из другого, смежного племени. Поэтому пригласить сразу и президентов, и их жен в понятиях тлинкитов будет неприлично. Однако он, будучи современным человеком без предрассудков, готов похлопотать перед своим знакомым, вождем смежного племени, чтобы жены президентов получили отдельные приглашения от него, в обход обычая, и тогда последние препятствия будут устранены.
Я тогда был слишком занят в университете, чтобы в деталях проследить, как нью-йоркские адвокаты и московские международники объединили свои усилия, чтобы отвести эту беду от великих держав, и все еще сожалею об этом. Возможно, я подсмотрел бы некий дипломатический механизм выхода из тупиков, в которые затягивает людей во всем мире слишком тесное столкно-вение культур. Возможно, я сумел бы увидеть, в каком именно звене им удается перескочить от своей формальной логики к неоформленной реальности жизни людей, чтобы согласовать свои решения со здравым смыслом и содержанием явлений.
Юридическая логика по существу близка к компьютерной, ибо и та, и другая пользуются искусственно сконструированным языком, в котором не остается зазора между "да" и "нет". Так же как и компьютерная, она полностью приме-нима только к моделям вещей и событий, но не к реальной жизни как таковой. Применение моделей к реальной жизни остается целиком на совести юристов и зависит от их видения ситуации. Потому и судебная система повсюду далека от совершенства.
Сегодня, впрочем, этот симпозиум не дался бы его организаторам так легко. Миролюбивый сербский народ Боснии или свободолюбивые народы Чечни и Дагестана вряд ли приняли бы их казуистические аргументы, противопоставляя им логику свершившихся фактов. Тем более это относится к ирландским католикам, афганским талибам, хутту-тутси и другим борцам за расширение прав народов.
Беспредельное расширение понятия прав (людей и народов), первоначально сформулированного в общепринятом европейском контексте, применяясь к неевропейским условиям (где ...тот контекст даже неизвестен) превратилось в ловушку для демократического сознания. Им все более умело пользуются люди, культура которых не имеет ничего общего с демократической традицией, в особенности с признанием каких бы то ни было прав.
В ...тнографическом сборнике "Народы Азии, Африки и Океании" за 1953 г. (впрочем, за точность ...той ссылки я по прошествии лет не поручусь) в подробной статье о тлинкитах можно прочитать, что ...тот народ являет миру замечательный пример торжества марксистской теории происхождения классов, ибо, сохраняя еще пережитки первобытного коммунизма, свойственного и всем окрестным племенам, он все же уверенно и без всякого постороннего влияния развил в себе (хотя еще и не в классической, а только в семейной форме) институт рабовладения. Таким образом ...тот, опередивший остальных
юконских индейцев, народ за прошедший с 1953 г. короткий период освоил уже и фразеологию международных конгрессов и институт наемной юридической помощи. Возможно, у них появится шанс превратить свою отсталую семейную форму рабства в более прогрессивную, государственную.
Юридическое моделирование позволяет применять свои термины вне контекста. С точки зрения международного права единственным слабым местом требования вождей тлинкитов является их слишком откровенное признание в неспособности самостоятельно собрать государственный бюджет. Нет ли необходимости сформулировать для народов не только права, но и обязанности? Например, обязанность самим себя содержать? Впрочем, неспособ-ность себя прокормить во многих других реальных случаях не явилась препятствием в признании права на самостоятельность .
Содержательное возражение могло бы состоять в том, что свободная воля самого народа тлинкитов подавлена их вековой привычкой безропотно подчиняться своим вождям, но в ответ вожди могли бы предложить референдум, и в результатах такой проверки не приходится сомневаться. Подобно ...тому и корсиканские сепаратисты, к примеру, требуют себе права на самоопределение. Их адвокаты знают, что против такого права, когда оно заявлено от имени целого народа, невозможно возражать. Но большинство корсиканцев пока еще этого не знают (как не знают они и из чего складываются государственные бюджеты суверенных наций), и им, возможно, даже нравится сравнительно богатая (хотя и не такая богатая как в метрополии) жизнь, которую обеспе-чивает им принадлежность к большим и культурным странам. Тем не менее можно себе представить, что совместные усилия бесстрашных террористов и честолюбивых адвокатов постепенно произведут переворот в их сознании, и, рано или поздно - одни со страху, другие по неведению - они проголосуют за отделение, которое обеспечит им перманентную нищету. Интеллигентные элиты развитых стран будут рукоплескать их самоотверженности и готовить продовольственную помощь их голодным детям...
Происходит это систематическое недоразумение потому, что формулировки прав в современных демократиях слишком уж давно отделены от соответствующих формулировок обязанностей. И, в частности, право на самоопределение отделено от вопроса о необходимости самостоятельно себя содержать. На самом деле это отделение незаконно.
Если бы с самого начала избирателю-корсиканцу было ясно, что, получив право на самоопределение, он будет обязан платить больше налогов, чтобы содержать свое собственное правительство (которое, к тому же, примется воровать в значительно больших масштабах, чем центральное) и служить в армии, оружие для которой будет теперь куплено из его сократившихся до-ходов, он, возможно, не согласился бы делать такой подарок своим вождям.
Жители суверенных Коморских островов обратились недавно к правительству Франции с просьбой принять их обратно в свое подданство, потому что за два года независимости у них произошло уже 17 (семнадцать!) государственных переворотов, и больше они не смогут вынести... Но часть из 55000 жителей Гренландии пока еще требуют независимости от жестоких датских колонизаторов. Кто же учится на чужом опыте?..
Прошлый век оставил нам несколько примитивную мысль, что голосование есть справедливое решение большинства проблем, но при этом он затуманил для нас происхождение самого права голоса. Еще веком раньше всем было ясно, что право голоса имеет только тот, кто исправно выполняет обществен-ные обязанности. В исходных формулировках античных демократий, как и в привилегиях граждан средневековых городов, всегда оговаривались обязанно-сти, исполнение которых предполагало гражданские права. Ибо права - это следствие договорных отношений внутри коллектива людей, а обязанности - это необходимость, диктуемая всему коллективу окружающей природой (в том числе и соседствующими коллективами).
В девственном лесу обязанностью мужчины было выйти с копьем на мамонта, а обязанностью женщины - укрыть от опасности ребенка. Отсюда происходили и их различные по духу права: высказаться при обсуждении плана охоты или наложить заклятье - запрет на пожирание какого-нибудь опасного гриба. Только если среда благоприятствовала коллективу, он мог позволить себе и некоторый либерализм. Например, кормить стариков или терпеливо выслушивать оригиналов.
В малых коллективах это очевидно и сейчас. Мое право голосовать в собрании жильцов существует лишь до тех пор, пока я плачу свою лепту в домовой бюджет, и домкому есть на что рассчитывать...
Так было и в средневековых городах. Голосовал только тот, кто платил городские налоги... Собственно, демократия и сейчас существует только в тех странах, городская или аристократическая культура которых приучила когда-то население к балансу прав и обязательств. Ведь обязанностями, обеспечивавшими права, еще чаще были военные. Римские граждане, как и афинские или спартанские, были прежде всего солдатами. В те времена войны происходили гораздо чаще, чем теперь, но людям это казалось естественным. Людям казалось естественным, что окружающие племена, обозленные голодом и деспотизмом своих вождей, хотят поживиться за счет своих более удачливых соседей. (Европейцам теперь уже кажется, что ...то они не всерьез.) Еще более естественным казалось не дать им этого сделать...
Отделение политических прав от политических обязанностей в свободных странах приводит к тому, что особенно эффективно используют свои права именно те, кто никогда не исполнял обязанностей. Это приводит также к постоянному недовольству всех остальных граждан, которые слишком ясно видят, что их надувают. Если бы всякому, кто настаивает на своих правах, предстояло бы в пропорциональной мере выполнять гражданские службы, целые группы населения добровольно отказались бы от своих прав. Даже и обязанность проголосовать для осуществления своего права теперь многим гражданам свободных стран представляется чрезмерной, так что голосует иногда только меньшинство избирателей.
Общий результат нарушения баланса во всех свободных странах проявляется в непрерывном росте цинизма политиков и распущенности граждан. Нет такой демократической страны, в которой граждане были бы довольны своим пра-вительством, которому, впрочем, они делегировали все свои обязанности, в то время как права получили от рождения, как бы естественно. Но в авторитарных странах подданные уважают, а то и любят своих диктаторов, ибо даже свое право на жизнь они получают только от них. Поэтому и во внешней политике ответственные демократические лидеры (которые помнят свои обязанности) слишком часто бывают вынуждены уступать самозванным вождям диктаторских режимов (которые знают только свои права).
Перестройка в бывшем СССР, подарив гражданам много новых прав, упустила из виду, что они уже слишком давно позабыли про все обязанности, кроме тех, что исполняются из-под палки. В результате вместо большой Перестройки произошел Большой развал. Теперь представление об обязанностях в бывшем СССР будет внедряться голодом и страхом, как это было в Англии во времена "огораживаний" (в Х1Ув.). Такие революции сверху случались в России уже несколько раз. Никакая идеология не заменит естественного баланса прав и обязанностей. Поскольку вряд ли удастся добиться прямого увеличения обязанностей, можно зато попробовать обусловить реализацию гражданских прав...
ПОСЛЕ СВОБОДЫ И РАВЕНСТВА
А И В СИДЕЛИ НА ТРУБЕ
Интеллектуальные вожди Французской революции провозглсили когда-то свой безответственный лозунг - "Свобода, Равен-ство и Братство", - совершенно не озаботившись разъяснить, совместимы ли эти понятия. Приступив вскоре к массовому террору, они скомпрометировали наименее определенное из этих слов - "братство". Но "свобода и равенство" долгое время зву-чали в ушах европейца песней, в которой эти общественные продукты-близнецы расцветали вместе, как "яблони и груши".
В наше время свобода и равенство настолько противоречат друг другу, что кажется даже странным, как могли люди когда-то столь грубо заблуждаться...
Не стоит, впрочем, забывать, что опыт социального экспери-ментирования у людей очень ограничен, и еще совсем недав-но человечество не посягало сообразовывать свою жизнь с какой бы то ни было теорией или моделью. Общественной жизнью безраздельно управляли традиция и произвол. И тра-диция тоже, в значительной степени, складывалась из цепи несвязанных, произвольных событий (или деяний), возведенных человеческим одобрением в ранг исторических прецедентов. Трудно ожидать от возникших таким образом социальных си-стем какой-нибудь логической стройности. Никто ее в прош-лом и не ожидал. Но с годами потребность в ней все больше давала себя знать, и люди стали прислушиваться к философам.
Вообще-то народы, способные позволить теоретическим доктринам слишком эффективно влиять на свою судьбу, легко впадают в состояние безысходного кризиса, каковы бы эти доктрины первоначально ни были. То же самое случилось бы и с отдельным человеком, если бы он согласился позволить проверять на себе медицинские теории. Некоторым обществам иногда и выжить-то удается только благодаря тому, что, во-преки всякой теории, молчаливое большинство всегда, так или иначе, уклоняется от запланированного поведения.
Если бы советский народ искренне пытался в полноте осу-ществить идею коммунизма, не осталось бы на земле людей для Перестройки. Только "комиссары в пыльных шлемах", воз-можно, остались бы сражаться за пайку на покинутой насе-лением территории бывших лагерей и помоек. В памяти потом-ков, однако, может быть и остался бы образ золотого века, когда все были равно бедны и чисты помыслами.
Перестройка, лишенная идейного блеска, эклектически со-единившая в себе несочетаемые фантомы, поставила крест на красивой идее, не доведя этот опыт до его триумфального конца. Идея так и поблекла неосуществленной, но... и неопровергнутой.
Немецкий народ тоже, пожелай он действительно стать высшей расой, белокурой бестией, неукротимым Зигфридом, сражался бы до последнего человека в Мировой войне и не дожил бы до печальных дней поражения и денацификации.
В сущности, Гитлер был прав, сетуя, что этот народ оказался его недостоин. Немцам представлялась уникальная, эстетичес-ки соблазнительная возможность разыграть перед всем миром потрясающую романтическую трагедию на тему страшной мести и инстинкта стремления к смерти, к чему призывали их и боги Валгаллы, и их великий композитор Вагнер. Сумрач-ный германский гений прогремел бы в веках.
Но они, поразмыслив своей головой, среди нешуточных, неромантических развалин, оставленных им войной, в массе предпочли обывательское благополучие в стиле трудовой добродетели и оставили нацистскую мечту также неосущест-вленной, но и невыкорчеванной... Им оказалось достаточно всего двенадцати лет опыта и одного (или, все-таки, двух?) военного разгрома, чтобы вернуться к здравому смыслу, не слишком отягощенному теорией.
В этом плане бывший советский народ внушает мечтателю-теоретику гораздо больше надежд. Ведь он выдержал долгих семьдесят лет, включающих гражданскую войну, коллективиза-цию, многократные голодовки, массовый террор и высылки, регулярные чистки, и все же не сразу поддался уговорам М. Горбачева, а потом и Б. Ельцина перестроиться на какую-нибудь другую теорию.
Такая теория, точнее такое "всеобъемлющее учение", не ис-ключено, вскоре грядет. И, судя по общим контурам, которые брезжат сквозь "магический кристалл", ей суждено опять тяго-теть к амбициозной мечтательности.
В области мысли, неизбежно схематизирующей, именно и только крайности многозначительны. Они позволяют заост-рить мысль, очертить ее своеобразие (это совсем не значит, что ей нужно следовать) и обозначить на карте возможнос-тей. Промежуточные варианты редко обращают на себя об-щественное внимание. Нет сомнения, что потребность в мо-делирующих идеях, в новых утопических проектах ощущается повсюду. В этом смысле, российская мысль сейчас течет в "общемировом русле".
А УПАЛО В ПРОПАЛО...
Между тем, после разрушения традиционных общественных структур в распоряжении рационализирующего интеллекта ос-тается не так уж много возможностей. Либо индивидуализм, в конечном счете, произвол и, соответственно,свобода, вплоть до свободы угнетать ближних (т.е. свобода сильного за счет слабых), либо коллективизм, необходимость и, соответствую-щий ему, культ равенства, вплоть до уничтожения инакомыс-лящих (т.е. относительно обеспеченное благосостояние слабо-го за счет обирания и угнетения сильных).
Неопытный читатель, возможно, удивится - зачем же такие крайности? Ведь "всем известно" и даже, говорят, понятно, что "моя свобода всегда кончается там, где начинается сво-бода моего ближнего" и пр. Однако стоит спросить: Ну, а где все-таки? Где она начинается, свобода ближнего? Кто это достоверно знает? Никакой собственной свободы, не за счет ближнего, в современных обществах нет. Может быть, ее не было и раньше. Может быть, никогда.
Даже у себя дома вы не можете открыть форточку, не задев прав окружающих. Уединиться на пляже или в лесу, не прине-ся ущерба другим, вам не удастся. Именно ваше присутствие нарушит их равное и естественное право на уединение в этом месте. Даже если вы туда и пришли раньше - это не основа-ние для уверенности в своей правоте. Может быть, другие больше вас в этом нуждаются?
Устроиться на работу, открыть бизнес, не потеснив других, немыслимо. Рынок немедленно отреагирует и сместит все рав-новесие, задев интересы множества людей. А скольких людей (и мужчин, и женщин) вы лишили надежд на будущее счастье, женившись по своей воле? А скольких вы обездолили и под-ставили под удар, не женившись? Каждая ваша покупка в су-пермаркете вздувает цены, и каждый сэкономленный грош ра-зоряет торговцев... Даже ваше дыхание в закрытом помещении докучает другим, а, между прочим, вся наша планета сегодня уже довольно тесно населена.
История позволяет высказать предположение, что и в древ-ности дело обстояло не лучше. "Свободным" кочевым племе-нам бескрайних степей Евразии или Аравийской пустыни уда-валось выжить только за счет удачливого грабежа "несвобод-ных", цивилизованных обществ и систематического угона ско-та соседних, дружественных племен. Жалобы этих последних до нас, в основном, не дошли, вследствие их естественного (т.е. свободного) вымирания от голода. О более стесненных, знакомых нам, условиях городской жизни не приходится и говорить.Не плюнуть ли на все последствия и жить, как Бог на душу положит?
При разрушении традиционных обществ, взглядов и ценнос-тей, ищущая социальная мысль действительно оказывается почти полностью свободна. По крайней мере, она свободна от "всем известных" истин. Не беда, что мысль эта иногда кажется нам странной. Часто, даже опасной. Важно, что она может позволить нам понимание. Понимание требует порой до некоторой степени отвлечься от реальности, чтобы ее упростить. В реальности все слишком переплетено и взаимосвязанно.
Идеи философов совсем не предназначены для следования им в обыденной жизни обычных людей. Так же, как экспери-менты химиков и теории математиков не ведут к кулинарным рецептам и не предназначены для домохозяек. Идеи К.Маркса на Западе не привели (да и не могли привести) к "диктатуре пролетариата". То рациональное зерно, что в них содержалось пошло свободным обществам только на пользу. Частичное по-нимание (а на полное понимание не претендует никакая науч-ная теория) механизма экономической жизни помогло демо-кратическим партиям на Западе радикально улучшить поло-жение слабых слоев населения.
Сама способность философствовать, т.е. взглянуть непред-взято на обыденные вещи вокруг себя, как раз и отчуждает мыслителя от всех остальных и часто делает невосприимчивым ко многим деталям бытия людей.
Как им стать свободными, если они именно этим бытием порабощены? Совместное бытие потому только и возможно, что предполагает в людях заметную долю конформизма. Этот конформизм и создает то эмоциональное единство, которое так ценят почвенники и так безжалостно разрушают рационалисты.
Как людям стать равными, если они от природы сугубо неравны? Природное неравенство противоречит этическому чувству и интуиции мечтателя. Идея равенства замечательно упрощает расчеты. На этическом максимализме и упрощении реальности построены все утопии.
Творческое мышление осуществимо, именно и только, потому, что оно позволяет свободно оперировать идеями вещей, безотносительно к их реальным воплощениям, как никогда не удалось бы поступить с самими вещами, вследствие их жесткой непроницаемости и многосторонней взаимозависимости.
Так, в тесной комнате нельзя запросто поменять местами диван и шкаф. Но на плане можно их расположить по-разному, и тогда уж, дождавшись генеральной уборки, вынести вон всю мебель и установить ее, наконец, в запланированном но-вом порядке. Однако, и новый порядок (такой удачный на чертеже!) может оказаться впоследствии неудобным.
Разлив радикальных идей после Французской революции привел не только к освобождению и уравнению в правах (на-пример, евреев). Он привел также и к появлению новых ограни-чений свободы и нового неравенства. Вдобавок, если раньше человека угнетал живой, конкретный король, и он мог всласть ненавидеть своего помещика, то теперь он был порабощен не меньше (хотя можно все же думать, что меньше) безличным законом и вынужден ненавидеть какую-то ренту и прибавоч-ную стоимость. Не лучше ли, не человечнее, добавить к ним какое-нибудь реальное человеческое лицо (опять, например, евреев!), которое оживило бы эту безотрадную картину?
Это вызвало новый поток идей. Теперь уже консервативных. Как идеи, многие из них оказались не хуже. Идеи Ницше нисколько не хуже идей Руссо. Идеи Кьеркегора и Шопенгауера не хуже идей Гегеля и Маркса.
Власть безличных сил, "отчуждение", стали всеобщим пугалом и личность, "воля к власти", "подлинность", аутентичность превратились в чаемый идеал.
Что может быть более подлинным,более индивидуальным, чем неограниченный произвол человека высшей судьбы, героя, смело дерзающего и умеющего повелевать? Что полнее может отменить отчуждение и эксплуатацию человека человеком, разрушить паутину власти слепых экономических сил, чем абсолютное равенство?
Обе крайние идеи пленяли интеллектуалов Востока иЗапада. Во многих странах эти идеи не удержались в узком кругу и завладели умами множества людей. Может быть, и не все проникались идеологическими схемами до самой сердцеви-ны. Во всяком случае, не сами философы. Но лесной пожар захватывает и зеленые, сырые деревья. Там, где этот пожар разгорелся, выгорело все вокруг.
Возможно, самым пугающим в этой идеомании оказа-лось то, что обе схемы при их конкретном воплощении проявились, как поразительно схожие феномены! И уже начинали это осознавать и понемногу сближаться...
Все политические проекты по мере их осуществления испы-тывают глубокие деформации, связанные со свойствами и сопротивлением своего человеческого материала. Лишь в стратосфере утопического мышления никаких затрудняющих преград быть не может. Творческие модели мыслителя не огра-ничены ни силой тяжести, ни прочностью опор. Из идей про-исходят очень красивые, рационально совершенные модели. Это вовсе не значит, что они смогут пригодиться для какой-нибудь человеческой практики. Как заметил Кант: "Человек - это кривое бревно, из которого невозможно вырезать ничего прямого". Я думаю, он пришел к этой горькой истине в минуту отчаяния, пытаясь внушить своему королю какую-нибудь хорошую идею.
Впрочем, никогда еще из самих идей и не вырастала соци-альная реальность. Так же как живую материю никто еще, пока что, не синтезировал химическим путем. Живое растет только из живого. Реальности растут из реальностей.
Реально вечное человеческое недовольство существующим порядком вещей. И столь же реальна всеобщая боязнь пере-мен. Реальна опасная агрессивность одних и пассивная трусость других. Переводя свои неясные побуждения с бессло-весного языка инстинктов на высокий язык понятий, и те, и другие черпают аргументы из арсенала мыслителя. Но не мыс-лители задают импульс первоначальному недовольству. И не они пробуждают обоснованный страх перед изменениями.
"Инстинкт воина предшествует всякой идеологии и даже не нуждается в ней!.. Определенный сорт мужиков испытывает биологическую жажду войны и никакая "цивилизация" никогда не сможет изменить их природу". - Это говорил уже не один мыслитель, но никто не принял всерьез. Достоевский писал нечто подобное, приписывая это "человеку из подполья", сатирическому, так сказать, персонажу... Но в наше время "человек из подполья", не стесненный больше ни голодом, ни угрозой расправы вышел на поверхность жизни и двинулся к избирательным урнам.
Слова об инстинкте воина взяты из Эдуарда Лимонова. Открылась бездна, звезд полна: "Свободный воздух войны есть мощная притягательная сила... Всегда есть люди, предпо-читающие делать войну, нежели монотонно и скучно рабо-тать... На войне мы хозяева своей жизни... Определенное коли-чество солдат, возможно, даже большинство, делают войну с удовольствием. И война дает возможность каждому почувствовать свое могущество... Моя могущественность меня освобождает". Лимонов не сам выдумал эти слова, но он легко примерил их на себя, и в наше время всякому видно, что есть в мире люди, для которых все это (кроме пустых патетических оборотов речи) правда.
Наши архаические, природные инстинкты никто еще не отме-нил, хотя поэты нечасто о них упоминают. Никакие идеи не могут их заглушить. Инстинкты предшествуют идеям не только у воина. Если бы Лимонов с такой же решимостью провозгла-сил еще и апологию инстинкта труса и холуя (которые тоже ведь предшествуют идеологии), мы и в самом деле должны были бы благодарить его за откровенность, еще не слыханную в русской литературе.
ЧТО ОСТАЛОСЬ НА ТРУБЕ?
Еще из нашего детского фольклора мы знаем, что на трубе осталось "и", которое не означает ничего определенного, все-го лишь связывающую частицу, союз. Ни то, ни се. Вдобавок, оно пишется как строчная буква и остается обычно не столь-ко независимым словом - предметом, обстоятельством, конце-пцией, подлежащим в предложении (подобно А или Б) - ско-ль-ко само собой разумеющимся вспомогательным средством, без которого невозможно сочетать никакое А ни с каким Б.
Такова реальная жизнь, только промежуточное в ней и существует. Никакие крайние варианты в ней не реализуются. Вме-сто идеализированного индивидуализма, т.е. свободы без равенства или равенства без свободы, практическая жизнь и национальная традиция неустанно подсовывают народам такие "и" во все реально действенные политические програм-мы и выполнимые административные инструкции, которые фактически сводят на нет любые исходные идеи. Поверх всех теорий и помимо всякой социальной структуры всегда при-сутствует незримое толкование, которое важнее основного текста. Существует, по-видимому, такое "и", которое способно примирить свободу и равенство. Это - Братство.
Забытое в бурных философских дискуссиях Х1Х века, это понятие плохо поддается рациональному определению, но регулярно эксплуатируется поэтическим языком и политической демагогией. Из трех слов славного лозунга оно ближе всех к языку инстинктов и, по-настоящему, не освоено философией. Братством, наверное, следует назвать такое сочувственное, родственное внимание к жизни других людей, которое в обычных обстоятельствах осуществляется (да и то, не всегда) только внутри семьи, между близкими родственниками.
Ощущение родства, братства действительно способно смяг-чить горечь неравенства слабейшему, и оно же часто может помочь сильнейшему смириться с ограничением своей свободы. Это чувство, легко дарящее удовлетворение обеим сторонам, спасающее от городского одиночества, слишком редко пробуждается в нашей сегодняшней будничной практике. Но оно было обычным для братств ремесленников, часто инославных или иноязычных, превратившихся со временем в про-фессиональные корпорации, средневековых городов, жителей еврейских гетто, членов монашеских орденов. Братство интел-лектуалов, как принцип, в Новое время унаследовали от них масонские ложи ("Братство вольных каменщиков"). Сегодняшняя солидарность ученых сродни этому понятию.
К былому братству часто взывает национализм. Националь-ная традиция ставит пределы возможного во всех взаимоот-ношениях людей. Эти пределы эффективно ограничивают сво-боду действий сильного в среде "своих". Они же помогают слабым принимать, как должное, невыносимое, порой, давле-ние, если оно выступает в национально санкционированных формах. Национализм в Европе Х1Х века начал расти, как за-щитная реакция на проявления свободы и соответствующий рост имущественного неравенства. Также и разрушение при-нудительного равенства после падения СССР вызвало немедленный взрыв национализма.
Братские чувства расцветают в праздничной атмосфере дру-жеских пьянок и народных фестивалей, в смертельном напря-жении тяжелых походов и жестоких боев. Братством сегодня вдохновляется ежедневная деятельность религиозных сект (особенно, тайных) и подпольная жизнь революционных дви-жений. И в том, и в другом случае содержание идеологий для большинства участников остается второстепенной частью их мотивации. Мюнхенское пиво (как и московский "чай"), жестокие репрессии, лагерные и партизанские воспоминания приобщили к окопному братству множество замечательных, верных до гроба людей, никогда не продумывавших своих убеждений.
Слишком трезвая атмосфера демократических обществ не оставляет места когда-то живому чувству братского сочув-ствия. Демократическое солнце светит, но не греет. Неограни-ченная конкуренция приносит свои плоды "всем", но не каж-дому. Мировая история подошла сейчас к такому повороту, когда отчаяние в экономическом успехе среди отсталых и страх конкуренции среди слабых (ведь все они голосуют, хотя и в разных формах) могут повернуть вспять всю историческую тенденцию и разрушить тонкую структуру Западной цивилиза-ции, создававшуюся веками личных, индивидуализированных усилий. Долгая нехватка склеивающего фермента, эмоциональ-ного притяжения между людьми все чаще дает себя знать.
Именно братство (правда, без тени свободы и без понятия о равенстве) обещает своим последователям исламский фунда-ментализм. Западная цивилизация не сулит своим носителям ничего подобного, несмотря на свою христианскую основу.
Если Свободный мир не сумеет выдвинуть, как приманку, ничего более привлекательного, чем плюрализм, т.е. свободная экономическая и идеологическая игра сил на агностической основе, возможно эта идея в умах людей не выдержит имен-но свободной конкуренции с наивной демагогией братства, выдвигаемой слепыми пророками варварства, вооруженными, однако, бесконечной уверенностью в своей правоте.