Елена Игнатова

  СУДЬБА ХОРОША

       * * *
Век можно провести, читая Геродота:
то скифы персов бьют, то персы жгут кого-то...
Но выцветает кровь. В истории твоей –
оливы шум, крестьянский запах пота.

Мельчает греков грубая семья,
спешит ладья военная в Египет.
Мы горечи чужой не можем выпить,
нам только имена, как стерни от жнивья,
а посох в те края на камне выбит.

И где она, земля лидийских гордецов,
золотоносных рек и золотых полотен,
где мир в зародыше, где он еще так плотен,
где в небе ходит кровь сожженных городов,
где человек жесток и наг и беззаботен…

       * * *
                                       М. Г.

Сизый ангел, приведший в Иерусалим, 
и такое прозрачное небо над ним, 
а крылья его перепончаты.
Что мне с ним передать воспаленной земле,
где мужают ростки на крови и золе?
Нету писем для северной почты.

Разве это расскажешь? Судьба хороша
тем, что мне не должны ни любви, ни гроша
все, с кем в нежити бились, как в неводе, 
чешую обдирая, пробились – и ах! –
здесь мужчины в таких пожилых пиджаках
припадают к портрету Хомейни. 

Мы стоим у “Машбира”*. Дырявый жилет
прикрывает крыло его. Прошлого нет,
все, что прожито – грубо и начерно.
Но усмешка его, словно оклик впотьмах, 
словно он прозревает в кривых небесах 
что нам дальше судьбою назначено.

* Машбир – универмаг в центре Иерусалима.

             * * *
Это почти из романа: ставни скрипят, 
и уголь подходит к концу в затяжную зиму,
и лечу я соринкой – во тьме, слепоте, наугад
по заснеженному Иерусалиму.

Это почти из Диккенса: Новый Свет,
семейный очаг, любовь подростка, смятенье...
Между землей и небом – лучшей из скреп
золотая наука смиренья,

когда даруется зрение шире и чище – снег,
и смирение учит, баюкает, утешая, 
и хрусталю и камню твоим во сне
“Иерусалим, – я шепчу, – Иерушалаим...”

            * * *
Все отнимается, все, чем душа жила,
друзья и города уже почти не снятся,
и как вернуться мне и чем мне оправдаться?
Чужую жизнь прожив, перегорев дотла,
несчастною рукой к их стенам прикасаться.
Мы подымались в ночь из глубины.
Тяжелый свет всходил по вертикали
к высотам города, где нас почти не ждали,
и были голоса едва слышны:
“О, помнят ли о нас или, как мы, устали?” 

И я входила в дом, в печальное тепло,
и в долгую любовь, где все непоправимо...
Но мой Господь достиг Иерусалима!
Я видела, как горизонтом шло,
гремело облако серебряного дыма. 

           * * *
Прекрасен ты в раннем тумане
сияющий Иерусалим,
врачующий наши раны
чистым теплом своим.
Одним ты – древней короной,
мне – чашею золотой,
под месяцем мусульманским,
Давидовым небосклоном,
и Вифлеемской звездой.
Месяц меркнет, звезда разгорается ярче,
юнеет, мужает пылающий небосвод.
Каплями крови светятся жизни наши
на дне этой нерукотворной чаши –
Иерусалим утешает и душу жжет.

           ЖЕНА ЛОТА

– Ты обернешься? 
– Нет.
– Ты обернешься.
– Нет.
– И в городе своем
увидишь яркий свет,
почуешь едкий дым –
пылает отчий дом. 
О горе вам, сады –
Гоморра и Содом!

– Не обернусь. Святым
дано соблазн бороть.
По рекам золотым
несет меня Господь.
– По рекам золотым
несет тебя Господь, 
а там орёт сквозь дым
обугленная плоть.
– О чем ручьи поют?
– Там пепел и зола.
Над ангелом встают 
два огненных крыла. 

– Они виновны.
– Так.
– Они преступны!
– Так.
На грешной наготе
огня расправлен знак,
ребенок на бегу –
багровая звезда...
Ты плачешь? 
– Не могу...
Всем поворотом:
– Да.